Злата Ионова – Миллениум (страница 4)

Но она не остановилась. Слушала только себя – бешеный стук сердца, хриплое дыхание, шум крови в ушах. Беги. Прячься. Выживай.

Планировка школы не изменилась – и в этом была её единственная надежда. Лучия метнулась к стене с фальшивой панелью, нащупала едва заметный выступ, надавила. Ниша бесшумно скользнула в сторону, открывая узкий проход в тайный туннель. Она проскользнула внутрь, едва не задев плечами шершавые каменные стены, и тут же нащупала рычаг. Панель вернулась на место, погрузив её в спасительную тьму.

В туннеле было тихо. Слишком тихо. Только её собственное дыхание нарушало эту вязкую, густую тишину. Лучия прижалась спиной к стене, пытаясь унять дрожь. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено – теперь в голове начали проступать первые робкие мысли.

Она глубоко вдохнула, пытаясь сосредоточиться. Паника отступала, уступая место холодной, почти ледяной ясности. Сначала – факты. Потом – план.

Лучия двинулась вперёд по туннелю, ориентируясь на едва уловимый свет в конце. Выход вёл к главному входу, где обычно вывешивали объявления, расписания, свежие газеты. Если там есть хоть что-то знакомое…

Она выскользнула из тайного прохода, почти сливаясь с тенью колонны. Взгляд метнулся к стойке с газетами. Руки дрожали, когда она схватила первый попавшийся номер. Глаза скользили по строкам – имена, события, даты. Всё чужое. Всё не то. Пока взгляд не зацепился за одно:

7 июня 1997 года.

Время будто остановилось. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как свинец. Лучия медленно опустилась на корточки, прислонившись затылком к прохладной стене. Камень холодил кожу, но это было ничто по сравнению с ледяным ужасом, сковавшим изнутри.

Она перенеслась на тридцать лет в прошлое.

Страх уступил место шоку. Сознание опустело. Ни мыслей, ни эмоций – только гулкая пустота, в которой эхом отдавалось одно: «Это не сон».

Лучия никогда не была глупой. Информация усваивалась мгновенно. И теперь, осознав всё до конца, она поняла одну простую и горькую вещь: раньше она была в одиночестве, но всё же в своём мире, среди знакомых лиц и правил. Теперь же она – совершенно одна. В чужом времени, без союзников, без защиты, без малейшего представления, как вернуться назад.

Тишина вокруг стала оглушительной. Даже далёкие голоса студентов, смеющихся и спешащих на перерыв, звучали как из другого измерения. Она смотрела на них – молодых, беззаботных, живущих в мире, который ещё не знает ни её, ни её бед. И впервые за долгое время почувствовала не страх, а нечто другое – глубокую, всепоглощающую тоску.

Она была призраком в мире, которому не принадлежала.

2 Глава

«** декабря 2017 года»

Серое, безликое здание приюта «Луч надежды» встретило её унынием, въевшимся в самые стены. Оно стояло на отшибе, словно стыдясь своего вида: облупленная штукатурка, узкие окна с решётками, дверь, вечно скрипящая на проржавевших петлях. Даже в ясный день дом будто поглощал свет, превращая его в тусклую, бесцветную дымку.

Внутри царил особый, ни с чем не сравнимый запах – смесь сырости, прокисшей еды и дешёвого мыла. Полы, когда-то выкрашенные в унылый коричневый, давно вытерлись до белёсых проплешин. По коридорам гулял сквозняк, заставляя старые двери жалобно поскрипывать, а оконные стёкла – дребезжать при каждом порыве ветра.

Громкие, пронзительные крики и смех детей, казалось, были специально созданы, чтобы заглушить тихие всхлипывания, доносившиеся из укромных уголков – тех самых, где обретались настоящие изгои. В приюте существовала негласная иерархия: старшие заправляли младшими, «популярные» – отверженными. Лучия с самого начала оказалась в числе последних – слишком тихая, слишком задумчивая, слишком… другая.

Ей было куда спокойнее в полумраке заброшенного чулана, под скрип умирающих половиц, чем под оценивающими взглядами сверстников. Там, в своём тайном убежище, она могла читать потрёпанные книги, найденные на чердаке, или просто сидеть, прижавшись спиной к холодной стене, и слушать, как за окном шумит дождь. Тишина оставалась её единственной верной подругой – единственной, кто никогда не осуждал, не дразнил, не требовал быть такой, как все.

– Где эта белобрысая? – голос няньки, резкий и пронзительный, будто нож, разрезал уютную пелену безмолвия.

Лучия вздрогнула. Знакомый тон не сулил ничего хорошего. Она медленно выбралась из чулана, привычно втянув голову в плечи.

Няня стояла в конце коридора – высокая, костлявая, с лицом, будто высеченным из серого камня. Её серое платье с накрахмаленным белым воротничком казалось частью этого унылого интерьера. В руках она сжимала деревянную метлу, словно оружие, и взгляд её, холодный и колючий, уже пригвоздил девочку к месту.

– Опять прячешься? – процедила она, делая шаг навстречу. – Марш за мной. Директор ждёт.

Её жест – короткий, резкий взмах руки – не терпел возражений. Лучия молча последовала за ней, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок.

Они прошли через главный зал, где несколько детей играли в домино, бросая на Лучию косые взгляды. Затем – по узкому боковому коридору, мимо кладовок и прачечной, откуда доносился запах горячего крахмала. Наконец, няня остановилась перед массивной дубовой дверью с медной табличкой: «Директор И. В. Громов».

Лучия нерешительно переступила порог. За столом, кроме самого директора – сухопарого мужчины с пронзительными серыми глазами и тонкими, всегда поджатыми губами, – сидела незнакомая девушка.

И вид её поразил Лучию до глубины души.

Девушка была одета так, как никто в приюте и представить не мог. Длинное платье из тяжёлого, явно дорогого бархата глубокого изумрудного цвета было расшито у горловины прихотливым орнаментом золотыми нитями. Через плечо ниспадала шёлковая мантия, столь тонкая и лёгкая, что казалась почти невесомой. Она была застегнута на ряд мелких жемчужных пуговиц, каждая из которых мягко переливалась в свете лампы.

Её волосы, уложенные в сложную причёску, украшали тонкие серебряные нити, а на пальцах поблёскивали кольца с камнями, похожими на капли утренней росы. Даже воздух вокруг неё, казалось, был другим – чище, теплее, будто она принесла с собой кусочек иного мира.

Что ещё поразило Лучию – девушка совершенно не выглядела замёрзшей. В приюте вечно гуляли сквозняки, зимой батареи едва грели, а летом стены отсыревали. Но незнакомка словно не замечала этого: её кожа оставалась ровной и тёплой, а в глазах горел живой, заинтересованный огонь.

Лучия невольно сжала края своего выцветшего платья, чувствуя себя ещё более жалкой и неуместной в этой комнате, где всё – от полированной мебели до аромата дорогих духов – кричало о том, что она здесь чужая.

– Она единственная, кто подходит под ваше описание, – проговорил директор, беспокойно постукивая пальцами по столу. Его взгляд метался между Лучией и незнакомкой, будто он уже жалел о принятом решении. – Забирайте. И уходите.

– Благодарю вас, – мягко ответила незнакомка. Её движение было плавным, почти танцевальным: она протянула руку, и её длинные, изящные пальцы мягко сомкнулись на худенькой ладошке Лучии. В этом прикосновении не было ни брезгливости, ни осторожности – только спокойная уверенность.

– Погодите! – вдруг вскрикнул директор, отскакивая к стене. Нянька мгновенно оказалась рядом с ним, сжимая метлу так, что побелели костяшки пальцев. – Я же предупреждал вас об опасности прикосновений!

Метла в руках няньки снова была наставлена на девочку, как оружие. Лучия невольно сжалась, привычно втянув голову в плечи. В приюте её давно приучили: когда взрослые кричат – жди беды.

– С сегодняшнего дня, – голос незнакомки прозвучал тихо, но с невероятной силой, от которой даже воздух будто сгустился, – этой девочки здесь никогда не было.

Она легко взмахнула рукой. Из широкого рукава соскользнула палочка чёрного дерева – тёмная, как сама ночь, и в ту же секунду озарилась ярким, живым, почти огненным сиянием по краям. Директор и нянька замерли, а затем медленно, будто куклы с перерезанными нитями, осели на пол. Их взгляды затянулись молочной пеленой, головы беспомощно склонились набок.

Лучия стояла, не в силах пошевелиться. Она не понимала, что только что произошло, но в груди разгоралось странное чувство – не страх, а скорее изумлённое предвкушение.

Незнакомка вышла на улицу, сбросила капюшон, и ветер подхватил её огненно-рыжие кудри, играя в них лучами бледного зимнего солнца. Её глаза, цвета старого золота, сверкнули, а на губах играла улыбка, не скрывающая счастья.

– Запомни, дитя, – её голос звучал как колокольчик, чистый и звенящий, – Такие, как они, никогда не будут выше тебя. Стой на своём до конца, и твоё всегда будет с тобой. Ни один вендиго не посмеет отнять то, что по праву твоё.

– Вы говорите загадками, мисс… – робко начала Лучия, сжимая в кулаке край своего выцветшего платья.

– Я буду твоим наставником. Мы познакомимся поближе уже в школе. – Незнакомка на мгновение замолчала, её взгляд унёсся куда-то вдаль, будто она вела беседу не только с девочкой, а с кем-то невидимым, кто стоял за её плечом. – Моя сестра… она тоже часто остаётся одна.

Ветер усилился, взметнув подол её роскошного платья, и на мгновение Лучии показалось, что вокруг женщины мерцает едва уловимая аура – словно тысячи крошечных звёзд, танцующих в воздухе.