Зиновья Душкова – Я всегда с вами. Книга I (страница 9)
Иногда настойчиво повторяла, потому что в первый момент, конечно, шли мысли сомнения. Как поверить в то, что ты можешь писать какой-то труд, принимать какие-то строки высокие?! Те, кто шли впереди, это недосягаемые Звёзды, это Богини непревзойдённые, а ты простой смертный человек, как все, и ни в коем случае не можешь даже мысленно поставить себя рядом. Нет, конечно, ни в коем случае! В это не верилось. Три года подготовка шла, и нужно в Индию ехать. В честь чего бы это – в Индию ехать?! Что-то писать, что-то принимать?! Конечно, мысли сомнения подбрасывались. Но я знаю, что сомнения – это от тьмы, не от Света. Думаю: “Я ж всё равно никому не скажу, зачем я еду, куда я еду; надо мной же никто не посмеётся. А если это действительно так и я не отзвучу на Зов?!”
И оно всё сложилось, и к нужному сроку. Я дошла до того места, куда звали, и села за рабочий стол Елены Ивановны в Кулу. Гора как раз напротив, а гора Мории – немножко в сторону. Я положила руки на стол и говорю:
“Пусть минет меня Чаша сия, но не могу это принять, потому что я не считаю себя достойной. Но если это некому сделать, если нет человека, который более меня в этот момент может принести себя в жертву, только в том случае я согласна это принять”.
Тут ощутила токи, такие мощнейшие; не то, что они сильные; они внутри: как в одно мгновенье лотос раскрывается. Не передать это ощущение Благодати! Хотя и до этого я испытывала ощущение Благодати; я обращалась ко многим русским святым; трёхлетний труд был, я работала и писала книги.
На следующий день я утром встала как всегда: в четыре утра просыпаешься, потому что в горах невозможно спать дольше. С рассветом встаёшь, с закатом ложишься – как-то это вполне естественно. И вот проснулась и ощущаю, что я проснулась другой; что-то раскрылось, какой-то беспредельно величественный Звёздный Океан. Он полон знаниями, и всё это готово пролиться, всё это живое, и просто тебе нужно взять и в бисер строк вплетать это.
И я так поняла, что мне этого не избежать. Николай Константинович ушёл в День Шивы, и я начала работать с этого дня, принимать…
Ну вот, сказала то, что я вообще не собиралась говорить!
Она не препятствовала. Когда я приехала – я 5 декабря приехала, – она сразу позвонила, договорилась насчёт гостиницы – там есть рядом с усадьбой. Говорит: “Ты устала с дороги, иди отдохни, завтра утром придёшь, я тебе покажу внутри”. Внутри вообще усадьбу не показывают, как правило, никому из туристов; это очень редкие случаи, когда туда заходят. А она сказала, что утром покажет. Я пришла. Но она очень занята была: ей лошадь кормить надо, ей постирать надо. И так всю неделю – ей всё некогда было.
И я больше общалась с Майна Деви. Мне, конечно, приятнее было с Майна Деви общаться, потому что это был прекраснейший человек. Она была горничной Елены Ивановны, а муж её был менеджером у Рерихов. Удивительно кроткое существо, её очень любили Рерихи, Елена Ивановна её очень любила, и чувствуется, что она Елену Ивановну любила… Она ходит внизу, где три комнатки музея, а наверху – кабинет Елены Ивановны. Она встанет и смотрит в потолок, где кабинет был. Урсула не пускает в дом слуг, они дальше веранды не проходят. Рерихи пускали, а Урсула не пускает – она тут хозяйка сейчас.
Майна Деви была старенькая; я спросила: “Сколько лет?” Но она не говорила на английском, всего несколько слов знала. И я ей сказала: “Я выучу хинди только для того, чтобы поговорить с Вами, когда приеду в следующий раз”.
Она ведь знала Елену Ивановну. Урсула-то не знала Елену Ивановну, только Святослава Николаевича Рериха знала.
Майна Деви всегда спрашивала: “Тебе мадам показала? Там, внутри, ты была?” Я говорю: “Нет”. Она так переживала: “Ой, как же она тебя туда ещё не пустила?!” Я ее успокаивала: “Да не надо расстраиваться. Я там буду”.
Просто я знала, что идёт подготовка токов, что нужен какой-то период времени, что если я туда поднимусь, то не из любопытства – посмотреть на чернильницу, на перо, на кристалл, а совершенно для другой цели. Поэтому, естественно, настройка должна была быть.
Потом, когда я работала, Майна Деви всегда старалась рядом быть; безмолвно подходила, как-то ограждала. Обнимет, и чувствуется – от неё такой ток любви идёт!
В день моего отъезда мы пошли с Урсулой на место самадхи. А в первый день, когда я приехала, из-под камня самадхи выбился и расцвёл нарцисс. Урсула говорит: “Ты посмотри, что такое! Он радуется, Николай Константинович. Это – знак тебе”. И 25 декабря, в день отъезда, тоже нарцисс расцвёл.
Потом пошли с Майна Деви попрощаться: “Вот, Зиновья уезжает”.
Она хоть и ожидала, но так расстроилась! Я её обняла, она расплакалась; и мне так жалко было её оставлять, как частичку сердца оставила с ней.
Урсула пошла провожать меня, сначала до магазина, потом уже пошла вниз, далеко вниз, и там встала, как гренадёр, на дороге, решительно останавливала все автобусы: до Кулу доехать. Я ехала в Дхармсалу, в Обитель Далай-ламы, и она мне дала белый хатык: “Там, у изображения Далай-ламы, завяжешь”.
Уже простилась с ней, смотрю – она такая одинокая осталась на дороге, и мне её так ужасно жалко стало, думаю: “Боже мой, никого у неё нет в этом мире!” У каждого из нас есть свои недостатки, свои достоинства. Но мне её ужасно жалко было, когда она осталась одна на дороге.
И потом, когда я приехала в следующий раз, ей и всем подарки привезла. “Один пакет, – говорю, – это для Майна Деви, и быстрей мне к Майна Деви!”
Урсула говорит: “А ты что, не знаешь? Майна Деви ушла…”
Я уехала, и она через полгода ушла. У неё рак печени был, и ясно, что и при мне это уже было, а это же жуткие боли, она страдала; и это удивительно кроткое существо не показывало своих страданий, она молча угасала. Она постоянно смотрела на гору Мории; придёшь, работаешь целый день, посмотришь – она стоит как изваяние, на гору смотрит. Или со мною сядет рядышком, показывает: “Ты не отвлекайся, я тебе не помешаю, ты делай своё дело, я с тобой рядом посижу”.
Мне безумно жалко было, что она ушла – и что я с ней не поговорила, и что с ней никто не говорил. Те, кто приезжали, они, естественно, разговаривали с Урсулой. А что может Урсула сказать о Елене Ивановне, кроме того, что она её почитает, она её любит, она её боготворит. Майна Деви могла сказать больше. Но, к сожалению, я приехала поздно, со своим примитивным языком. Дорджи, конечно, знает немножко английский, но он был ещё юношей в те времена, и он не был так близок Елене Ивановне.
Вопрос был про Урсулу. Она, собственно, не мешала. Она иногда подходила: “Что ты делаешь? Что ты пишешь, скажи!” Отвечу ей на английском.
Я, допустим, пишу там, где мастерская Святослава Николаевича, внизу, или на месте самадхи Николая Константиновича, – а холодно же, зима. Урсула наверху – усадьба-то повыше. Туман, моросит… Я смотрю – маленькая фигурка, как ёжик в тумане, машет: “Зиновья! Быстрей иди сюда, мне руки обжигает!”
Я подойду, она со стаканом большим – чай там у неё, лепестки роз заварены или ещё что-то: “Давай иди сюда, быстренько бери!”
Она вроде грубовата, и в то же время она проявляла заботу. Ей непонятно было, потому что обычно – пришли, посмотрели, да и ушли; а тут впервые в жизни она наблюдает такое явление. В девять утра открывается усадьба; я прихожу с рассветом; она выйдет в восемь к своей лошади, а я уже сижу около Гуго Чохана и работаю. Вечером она говорит: “Уже темно, ты что делаешь?” Я говорю: “Сейчас закончу и ухожу”.
И ей, конечно, непонятно было, почему это я тут от рассвета до заката. И что выдумывать ей, что рассказать, прочитать? У неё ощущение двойственности было.
Я не могу на неё пожаловаться, потому что лично против меня она не допускала никогда никаких выпадов. Она всегда искренне радовалась, когда я приезжала, и все свои обиды, какие у неё были, она мне их высказывала.
…Она просто не знает, она в тупике: с одной стороны, она испытывает огромную тягу, а с другой стороны, она не поймёт, что к чему. Я один день не пришла. Шёл дождь, и я не появилась в поле её зрения. Она уже звонит, бомбардирует Жиля (владелец гостиницы): “Где Зиновья? Что она делает?”
Ей нужно было хотя бы чуть-чуть поговорить, пообщаться: “Ты почему вчера не пришла?! Я тебя ждала, до обеда!” – “Мы не договаривались, что я приду. Я сказала, что ухожу повыше – гор много – и что вернусь после обеда…”
…Валентина Терешкова подарила ей телевизор, а видеокассеты Наталья Бондарчук прислала… “Пойдём телевизор делать. Ты в нём соображаешь?” – “Нет, не соображаю”. – “Пойдём делать!” – “Пойдём!” Она не соображает, я не соображаю. Пошли делать…
И она такая интересная: видимо, задремлет – человек-то в возрасте, чего не бывает – и чувствует себя виноватой, что днём задремала. А видно! Она вышла, глаза-то заспанные, и голос такой, и походка ещё не скоординированная. И такой командный тон: “Эй, Дорджи, эй, ты там!..” Все имена перечислила, никто не отозвался. Но она дело сделала, то есть показала: “враг не спит, ЧК не дремлет”, она на посту, ходит проверяет.
Разве Владыки допустят, чтобы случайный человек жил там?! Есть в ней какие-то качества, которые позволяют ей там жить, какие-то незримые, естественно, а человек видит зримое и выставляет претензии зримым качествам.