Зинькевич Альберт – Долг замерзшей крови (страница 4)

«Мама, что случилось с Аней? Что произошло в старом доме?» – он настаивал, ловя момент относительной связности.

Людмила вдруг встрепенулась. Глаза ее расширились от ужаса. Она стала озираться по сторонам, словно боясь, что их подслушают. «Тише!.. – зашипела она. – Она слышит! Все слышит!» Она схватила Алекса за рукав. «Мы… мы не хотели… Он сказал… надо… Иначе всех… всех заберет! Шахта проглотит! Дом рухнет!» Слезы потекли по ее морщинистым щекам. «Анечка… она плакала… так плакала… Но Он настоял… Он всегда… всегда знал, что делать…» Она забилась в истерике, рыдая и выкрикивая обрывки: «…черная комната… перья… холодно… она не кричала больше… только смотрела…»

Алекс пытался успокоить ее, обнять, но она вырывалась, царапаясь, словно дикая кошка. «Отстань! Не тронь! Ты как Он! Глаза… черные глаза!» Ее крики сливались в нечленораздельный вой. Приступ был сильнее, чем вчера. Алекс, в отчаянии, нашел в ее тумбочке пузырек с каплями, прочитал на этикетке «успокоительное». Накапал в ложку, с трудом влил ей в рот, зажав нос. Долгие минуты она билась и стонала, пока лекарство не подействовало. Она уснула сидя, с головой, упавшей на стол, все еще всхлипывая.

Алекс стоял над ней, дрожа. Его руки были в царапинах. В ушах звенело от ее криков и от обрывков «исповеди». Черная комната. Перья. Холодно. Она не кричала больше. Только смотрела. Он настоял. Надо было. Иначе всех заберет. И главное – «Ты как Он!». Как отец? Алекс подошел к зеркалу в коридоре, висевшему криво. Усталое, осунувшееся лицо. Темные круги под глазами. И глаза… Да, они были темными. Карими, как у отца. Но сейчас, в полумраке, они казались действительно очень черными, глубокими, как те окна старого дома.

Вечером он не мог оставаться в доме. Воздух был пропитан страхом, безумием и смертью (теперь еще и смертью Валеры). Он вышел во двор, курил, глядя в сторону выселки. Туман сгущался, окутывая поселок саваном. Старый дом тонул в нем, лишь верхушка крыши с провалом маячила темным призраком. Алекс смотрел на это место, где, по словам матери, произошло нечто ужасное с Аней. Где умер приезжий милиционер. Где вчера был Валера, а сегодня его нет. Он чувствовал притяжение этого места. Магнетизм страха и неразгаданной тайны. И еще – странное, глумливое ощущение, что оттуда, из тумана, на него смотрят. Те самые «черные глаза».

Он не заметил, как к калитке подошел человек. Невысокий, коренастый, в рваной телогрейке и шапке-ушанке. Алекс вздрогнул, когда тот кашлянул.

«Чего торчишь?» – голос был хриплым, но недружелюбным. Алекс присмотрелся. Лицо показалось знакомым – один из тех, кто сидел вчера у ларька.

«Да так… воздухом дышу», – буркнул Алекс.

«Воздухом…» – мужик усмехнулся. «У нас тут воздухом дышать – себя не уважать. Пыль да гниль одна. Валера-то твой… отошел, слышал?»

«Слышал».

«Дурак был. Надо меньше языком молоть да в чужие дела не лезть. Особенно в дела… того дома». Мужик плюнул. «И тебе совет. Собрал мамашу – и вали отсюда. Пока цел. Место тут… нечистое. А твоя семья…» – он запнулся, словно боясь сказать лишнее. – «…у вас с этим домом свои счеты. Долги. Которые Птица собирает. Или…» – он кивнул в сторону спящего дома матери, – «…или то, что в Людке сидит».

«Что за долги? Что вы все знаете?» – Алекс сделал шаг к нему, голос дрогнул от ярости и бессилия.

Мужик отступил к калитке. «Ничего я не знаю. Старики болтали, да и те повымерли. Но помним мы, как твой отец, Степан, всех тогда уговаривал молчать. Как деньги на похороны Анечки собирали, чтоб без лишних вопросов. Как милиционер тот… задохнулся от угольной пыли, говорили?» – в его голосе звучала явная издевка. – «Уезжай, питерец. Или станешь следующим, кого Птица клюнет. Или…» – он кивнул снова на дом, – «…станешь как Людка. Одно хуже другого». Он развернулся и растворился в тумане так же внезапно, как появился.

Алекс остался один. Слова мужика бились в висках: «Свои счеты. Долги. Степан уговаривал молчать. Деньги на похороны. Милиционер задохнулся?» Это уже не бред матери. Это – намеки на реальные события, покрытые молчанием поселка. На преступление? На несчастный случай, который скрыли? На что?

Он посмотрел на черный силуэт старого дома в тумане. Это было сердце тьмы. Источник Чёрной Были его семьи. И он понял, что не сможет уехать. Не узнав правды. Даже если эта правда убьет его. Даже если она сделает таким же, как мать. Он должен был пойти туда. Завтра. Иначе Птица – реальная или воображаемая – никогда не оставит его в покое. Она уже забрала Валеру. Она витала над матерью. Она ждала его в кошмарах. Пришло время посмотреть ей в глаза. Черные, бездонные глаза старого дома на выселке.

Глава 4: Шёпот Стен

Решение идти в старый дом повисло в воздухе тяжелым, нереализованным намерением. Сначала нужно было пережить ночь. А ночь в доме матери после смерти Валеры и истерики Людмилы казалась воплощением кошмара.

Алекс снова устроился на диване в гостиной. Лекарство держало мать в тяжелом, но неподвижном сне. Тишина была еще более зловещей, чем предыдущей ночью. Она не давила – она прислушивалась. Каждый скрип старого дома – оседающие балки, шорох мыши за плинтусом, завывание ветра в трубе – воспринимался как сигнал. Она здесь. Она пришла. Она знает. Слова анонимного мужика о «долгах» и «счетах» звучали в такт биению сердца. Алекс лежал, вглядываясь в темноту, ожидая шелеста крыльев под потолком или стука в окно.

Сон, когда он наконец провалился в него под утро, был фрагментарным и мучительным.

Он снова ребенок. Бежит по темному коридору старого дома на выселке. Из-за закрытой двери в конце – комнаты родителей? – доносятся сдавленные рыдания матери и гневный, низкий голос отца: «…надо, Людк! Иначе всех! Понимаешь?! Всех до единого! Она выбрала! Сама виновата!». Потом – тишина. И вдруг – тихий, леденящий душу смешок. Детский. Анин? Но какой-то… чужой. Зловещий. Дверь приоткрывается, и в щель видна лишь тьма и два блестящих, как угольки, глаза. Не Анины. Совсем не Анины…

Он проснулся от собственного стука. Лбом о спинку дивана. Сердце колотилось, как бешеное. Серый, безрадостный свет зари еле пробивался сквозь грязные занавески. Бормотания матери не было слышно. Алекс встал, чувствуя себя разбитым. Кошмар добавил новые, жуткие детали: голос отца, его слова («надо», «она выбрала», «сама виновата»), и эти глаза… Глаза не Ани.

Он заставил себя заняться рутиной. Растопил печь. Умылся ледяной водой из ведра – это отрезвило. Мать спала. Алекс решил использовать время для поиска хоть каких-то зацепок в доме. Рациональных. Документов, фотографий, писем. Все, что могло пролить свет на прошлое, на смерть Ани, на «долги» семьи.

Он начал с гостиной. Старая стенка с книгами и ящиками. Пыль стояла столбом, когда он открывал дверцы. Книги – собрания сочинений классиков, потрепанные технические справочники отца, детские книжки. Он перебирал их, встряхивая – ничего. Ящики были забиты старыми тряпками, пуговицами, катушками ниток. Хлам. Затем – стол. Под скатертью – ничего. В ящиках – счета за свет (давно неоплаченные), квитанции, обрывки газет. И вдруг – толстая папка. Алекс вытащил ее. На обложке криво написано: «Документы».

Сердце забилось чаще. Он открыл папку. Свидетельство о рождении его, Алексея. Свидетельство о рождении Ани. Свидетельство о браке родителей. Свидетельство о смерти… отца. Алекс быстро пробежал глазами: «Степан Петров. Причина смерти: несчастный случай на производстве (обрушение кровли пласта). Дата: …» – через полгода после смерти Ани. Никаких подробностей. Ничего о Ане. Он листал дальше. Старые фотографии. Семейные, праздничные. Он и Аня маленькие. Родители, еще молодые, но уже с какими-то затаенными тенями в глазах. И вот – несколько фотографий старого дома на выселке. Летние. Солнечные. Они с Аней во дворе. На одной – Аня сидит на крыльце, обняв колени, и смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, за кадр. Выражение лица… Настороженное? Испуганное? Или это игра света? Алекс пригляделся. На заднем плане, в одном из окон второго этажа – темное пятно. Пятно грязи на стекле? Или… силуэт? Он не мог разобрать. Но ощущение тревоги от фотографии было сильным.

Дальше – медицинские карты. Его детская, с прививками. Карта матери – гипертония, остеохондроз. Карта отца – профессиональный пневмокониоз («черная чахотка» шахтеров). Карты Ани… Он нашел ее. Тонкая, потрепанная картонка. Алекс открыл ее дрожащими руками. Последние записи. Педиатр. Диагноз: «Невроз? Ночные страхи. Рекомендована консультация невролога/психиатра». Дата – за месяц до ее смерти. И последняя запись, уже другим почерком, скорее всего, участкового врача: «Смерть. Внезапная остановка сердца (предположительно, врожденный порок). Акт о смерти №…» Подпись. Все. Сухо. Безлико. «Врожденный порок»? Он никогда об этом не слышал. И «ночные страхи»… Он вспомнил, как Аня иногда просыпалась с криком, говорила, что видела в темноте «большую тень» или «птицу за окном». Родители отмахивались: «Тебе приснилось».

Он отложил карту. Врожденный порок? Почему тогда намеки на что-то ужасное? Почему смерть милиционера? Почему слова матери о «черной комнате»? И почему бред о Птице начался именно после смерти Ани?

Алекс перешел в свою старую комнату. Здесь он чувствовал себя чужим. Он начал с ящиков стола. Учебники, тетради, модели – ностальгия, смешанная с горечью. И вдруг, в самом нижнем ящике, под грудой старых чертежей, он нашел альбом. Не свой. Детский, с мультяшными зверями на обложке. Альбом Ани.