Зинькевич Альберт – Долг замерзшей крови (страница 5)
Сердце екнуло. Он сел на пыльную кровать, открыл альбом. Первые страницы – обычные детские рисунки: солнце, домик, цветы, семья (папа, мама, он, Аня – все улыбаются). Но чем дальше, тем мрачнее становились сюжеты. Темные леса с кривыми деревьями. Страшные, неопределенные тени с множеством глаз. И главный лейтмотив – птица. Большая, черная, с крючковатым клювом и огромными, раскинутыми крыльями, закрывающими полнеба. Она сидела на крыше дома (узнаваемого старого дома), смотрела в окно, парила над лесом. В некоторых рисунках птица была рядом с маленькой фигуркой девочки – Аней. Иногда девочка убегала, иногда – стояла и смотрела на птицу, иногда… протягивала к ней руки? Последние рисунки были особенно тревожными. Черная краска заляпала листы. Птица с человеческими глазами – большими, испуганными. Или злыми? И один рисунок: комната. Окна закрашены черным. Посередине – кровать. На кровати – маленькая фигурка под одеялом. А над кроватью – огромная черная птица, склонившаяся, как будто клюет… или целует? Внизу, корявым детским почерком: «Птичка пришла. Холодно. Не уйдет.»
Алекс сидел, ошеломленный. Холодный пот стекал по спине. Это были не просто детские страхи. Это был крик души. Ужас, запечатленный в линиях и цвете. «Птичка пришла. Холодно. Не уйдет.» Слова матери в истерике: «Холодно… она не кричала больше… только смотрела…» Совпадение? Или ключ?
Он услышал шорох за дверью. Мать? Он вышел в коридор. Людмила стояла у двери в свою комнату, бледная, дрожащая. Она не смотрела на него. Она смотрела в стену. На стену рядом с фотографией, где они с Аней улыбались у елки.
«Слышишь?..» – прошептала она, ее голос был полон ужаса. – «Она… плачет… Анечка… плачет в стене…»
Алекс замер. Он ничего не слышал. Только гул в ушах от собственного напряжения. «Мама, там никого нет. Это…»
«Тссс!..» – она резко замахала рукой, прижав палец к губам. – «Слушай!.. Вот… опять…
Алекс почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Ему
«Видишь?..» – мать уставилась на стену с фотографией, ее глаза были широко раскрыты. – «Она… в стене… замуровали… не дышит…»
«Кто замуровал? Мама, что ты говоришь?» – Алекс схватил ее за плечи, пытаясь вернуть в реальность. Но она вырвалась, зашипела.
«Они! Он! Замуровали! Чтобы не видно было! Чтобы Птица не нашла! Но она нашла! Она всегда находит!» – Людмила забилась, указывая пальцем на фотографию. – «Она там! В стене! За кирпичом! Слышишь, как плачет?!»
Алекс отступил. Безумие матери достигло новой стадии. Теперь ей слышались голоса в стенах. Видения. Но его собственное воображение, подогретое рисунками и кошмарами, подсказывало: а вдруг? Вдруг за этой стеной действительно что-то есть? Старый дом… там тоже были стены. Толстые, холодные.
Он усадил мать, дал ей воды и последние капли успокоительного. Пока она затихала, бормоча про «кирпичи» и «плач», Алекс подошел к стене у фотографии. Обычная стена. Обои старые, местами отклеились. Он постучал. Звук глухой, плотный. Никаких пустот. Ничего. Конечно же. Это был бред. Но зерно сомнения было посеяно. «Замуровали». Кто? Отец? «Чтобы Птица не нашла». Что это за Птица? И что они прятали?
Днем, когда мать уснула под действием лекарств, Алекс решил проверить двор и сарай. Возможно, там сохранились какие-то старые вещи с выселки. Сарай был полуразрушен, завален хламом: сломанная мебель, ржавые инструменты, пустые банки. И в углу – старый сундук. Запертый. Алекс нашел ржавый лом и с трудом оторвал крышку. Внутри – запах нафталина и пыли. Детская одежда. Его старые валенки. Игрушки. И… кукла. Анина кукла. «Маша», которую она никогда не выпускала из рук. Кукла была страшно грязной, одна рука оторвана, платье истерто. Алекс взял ее. Холодный фарфор лица, стеклянные глаза… И вдруг ему показалось, что глаза куклы смотрят на него с немым укором. Он резко сунул куклу обратно в сундук, захлопнул крышку.
Возвращаясь в дом, он услышал голос за калиткой.
«Эй! Петров!»
Алекс обернулся. К калитке подходил мужчина лет сорока. Одет чище, чем большинство, лицо усталое, но трезвое. Алекс узнал его – Андрей Сомов. Они учились в одном классе, Андрей уехал в райцентр, но, видимо, вернулся.
«Андрей? Здорово».
«Здорово, – Андрей кивнул, оглядываясь. – Слышал, приехал. К Людмиле Ивановне. Как она?»
«Плохо. Очень», – честно ответил Алекс.
Андрей вздохнул. «Да уж… У нас тут многие так. После шахты… души у людей выворачивает. А твоя мать… ей и до шахты досталось». Он помолчал. «Валера-то… жалко парня. Хотя и пропащий был».
«Ты знаешь… что с ним случилось?» – осторожно спросил Алекс.
Андрей пожал плечами. «Что с ним могло случиться? Печень лопнула. Или сердце. Отравление. Обычное дело. Хотя…» – он понизил голос, – «…говорят, его вчера видели. Вечером. Возле старого дома твоего. На выселке. Шел, пошатывался, конечно. Но… будто за ним кто-то шел. Большая тень. Или птица… черная. Мне Гена сказывал, а он от Марьи слыхал, та с крыльца видела. Может, брехня. А может…» Он не договорил, но смысл был ясен.
«Почему все так боятся того дома?» – спросил Алекс прямо. «И моей семьи?»
Андрей помрачнел. «Боятся не дома. Боятся… того, что там живет. Или того, что оно делает с людьми. А про твою семью…» – он замялся. – «Степан Петрович, отец твой… он был… крутой мужик. Жесткий. После того, как с Аней… случилось… он всех заставил молчать. Кому деньгами, кому угрозой. Чтоб лишнего не болтали. А те, кто болтал…» – Андрей кивнул в сторону, где нашли Валеру. – «…или уезжали, или… ну, ты понял. Так что не то что боятся… не хотят вспоминать. И тебе не советую ковырять. Уехал бы с матерью, пока можешь».
«Я не могу уехать, не зная», – тихо сказал Алекс.
Андрей посмотрел на него с жалостью. «Знание – оно не всегда лечит, Алексей. Иногда оно убивает. Или сводит с ума. Как Людмилу Ивановну». Он повернулся уходить. «Береги себя. И… на выселки не ходи. Место проклятое. Особенно ночью. Там не только стены шепчут».
Алекс остался один, переваривая слова Андрея. «Там не только стены шепчут». И «большая тень» или «черная птица», шедшая за Валерой. Мифология Были обрастала плотью. И в центре ее был старый дом.
Вечером, когда мать снова заснула под каплями, Алекс начал готовиться. Он нашел в сарае старый, но крепкий фонарь – «жучок». Проверил батарейки – светил тускло, но лучше, чем ничего. Нашел крепкую палку – на всякий случай. От волнения руки дрожали. Он знал, что это безумие. Но альтернатива – жить с этим кошмаром, с этой незнайкой, с умирающей в бреду матерью – была хуже. Он должен был посмотреть.
Перед самым выходом он заглянул в гостиную. Мать спала. Он подошел к окну, взглянул в сторону выселки. Старый дом тонул в ночной мгле, лишь силуэт угадывался на фоне чуть менее темного неба. И вдруг – он не поверил своим глазам – в одном из окон второго этажа мелькнул слабый, желтоватый огонек. Как свеча. Или… отблеск фонаря? На мгновение. И погас.
Сердце Алекса остановилось, а потом забилось с бешеной силой. Кто-то там был. Сейчас. Или…
Он натянул куртку, взял фонарь и палку. Страх был силен, но решимость – сильнее. Он вышел в сени, щелкнул засовом калитки. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Быль спала мертвым сном. Ни звука. Ни света. Только его шаги по хрустящему мерзлому грунту и бешеный стук сердца в ушах. Он шел по дороге к выселке, к старому дому, к черным окнам, из которых только что глянул на него огонек. К тому месту, где закончилось детство его сестры. Где, возможно, началась их семейная Чёрная Быль. Он шел навстречу шепоту стен и взгляду Чёрной Птицы.
Глава 5: Глаза
Дорога к выселке пролегала через мертвую зону Были. За последними еще жилыми домами начиналось царство забвения: почерневшие от времени и влаги избы с провалившимися крышами, заросшие бурьяном огороды, скелеты сараев. Лунный свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, отбрасывал длинные, искаженные тени, превращая знакомый когда-то путь в лабиринт кошмара. Воздух был ледяным, влажным, пахнущим гнилой листвой и чем-то другим – сладковато-тяжелым, как запах старой крови или разложения, замаскированного землей. Шаги Алекса гулко отдавались в звенящей тишине, каждый звук казался предательски громким. Он сжимал фонарь («жучок» давал жалкий желтый кружок света, едва освещавший пару метров впереди) и палку так, что пальцы немели. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось.
Старый дом вырастал из тьмы постепенно. Сначала – просто более темная масса на фоне ночи. Потом – проступили очертания: высокий, покосившийся, с облупившейся штукатуркой, обнажившей почерневшие бревна, как ребра мертвеца. Крыша с огромной провалившейся дырой посередине – словно гигантский кулак пробил ее. Окна. Именно они были самым жутким. Пустые, черные глазницы, затянутые паутиной и пылью изнутри. Те самые окна, из которых ему мерещились взгляды. И одно из них – на втором этаже, слева – где он видел тот мимолетный огонек.
Алекс остановился у покосившейся калитки, что висела на одной петле. Двор зарос крапивой и лопухами выше пояса. Тропинки не было. Он набрал воздуха полной грудью – холодный, пропитанный тленом воздух ворвался в легкие, заставив содрогнуться.