Зинькевич Альберт – Долг замерзшей крови (страница 3)

«Для моих? Почему? Что там случилось? С Аней?» – настойчиво спросил Алекс.

Но старуха уже нагнулась к грядке. «Иди, парень. Иди. Не твое это дело ковырять. Купи матери молока да хлеба. И уезжай. Пока можешь. Пока Птица на крыше у Людки сидит, а не на твоей». Она отвернулась, ясно давая понять, что разговор окончен.

Алекс стоял, ошеломленный. «Пока Птица на крыше у Людки сидит…» Значит, для других это не просто бред? Это… часть местного фольклора? Часть этого проклятого места? И почему «особенно для твоих»?

Он медленно пошел к ларьку «У Гены». Мысли путались. Бред матери, предупреждение Валеры, загадочные слова старухи, черные окна старого дома вдали… Все складывалось в мозаику, где не хватало главных кусочков, но общая картина уже проступала – мрачная, тревожная, полная немой угрозы. Он купил хлеб, пачку дешевого печенья, бутылку молока и минералки. Хозяин ларька, Гена, толстый и обрюзгший мужик, взял деньги без лишних слов, лишь бросив на Алекса оценивающий взгляд. «Надолго?» – буркнул он.

«Не знаю», – честно ответил Алекс. «Мать плоха».

Гена хмыкнул. «У нас все плохи. Кто помирает, кто сдыхает». Он махнул рукой. «Кажись, ваша Людка давно уж на том свете душой. Только тело маячит».

Возвращаясь к дому, Алекс чувствовал, как на него давят стены покосившихся домов, как черные глазницы окон следят за ним. Он ускорил шаг. В голове стучало: «Особенно для твоих». Что они сделали? Его родители? Он сам? И что связывало их семью с тем старым домом и этой Чёрной Птицей? Закат начал окрашивать небо над Былью в грязно-багровые тона, отчего поселок выглядел еще более зловеще. Тени удлинялись, сливаясь в сплошную черноту у подножий домов. Алекс вошел в калитку, оглянувшись через плечо. Старый дом на выселке теперь был виден отчетливо, силуэт его четко вырисовывался на фоне кровавого неба. И в одном из его черных окон, на втором этаже, ему показалось, мелькнул слабый отсвет. Как будто кто-то притаился внутри и наблюдал. Он резко дернул дверь, заходя в сени, и щелкнул засовом. В доме пахло страхом. И Чёрная Птица, реальная или воображаемая, уже расправила крылья над Былью.

Глава 3: Тени Прошлого

Ночь в доме матери стала для Алекса испытанием на прочность. Он устроился на диване в гостиной, завернувшись в пропахший нафталином плед. Сквозь тонкие стены доносилось бормотание Людмилы – то бессвязное, то пронзительно ясное: «…не пущу… не тронь… Анечка моя…», «…крылья… шелестят… в сенях…». Каждый шорох – скрип половицы, завывание ветра в щелях, треск остывающей печи – заставлял его вздрагивать, сердце колотилось где-то в горле. Он ждал стука когтей по крыше. Ждал до одури. Но крыша молчала. Тишина за окном была густой, мертвой, лишь изредка нарушаемой далеким воем собаки – то ли от тоски, то ли от страха.

Сон, когда он наконец свалился под утро, был не спасением, а новой ловушкой.

Он снова был ребенком. Бежал по знакомой тропинке от старого дома к новому, задыхаясь от смеха и предвкушения ужина. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, пугающие тени от бурьяна. Вдруг – крик. Пронзительный, детский, полный нечеловеческого ужаса. Анин крик. Он обернулся. Старый дом стоял, как черный монолит, в одном из его окон второго этажа мелькнуло движение – что-то большое, темное, заслонившее свет на мгновение. И снова крик, уже слабеющий, переходящий в хриплый шепот, который сливался со свистом ветра: «Алеекссс… не уходи… помоги…»

Алекс проснулся с воплем, зажатым в горле. Тело было покрыто липким холодным потом. Серое утро пробивалось сквозь щели в занавесках. Бормотание матери в соседней комнате стихло – наверное, она уснула. Тишина снова давила, но теперь она была наполнена эхом кошмара. Голос сестры. Он помнил его таким – звонким, чуть с хрипотцой. Но в кошмаре он звучал… подмененным. Злым. Требовательным.

«Бред, – прошептал он, вставая, чувствуя каждую кость. – Нервы. Стресс». Но объяснение не принесло облегчения. Ощущение чужого взгляда, того самого, из окна старого дома во сне, не отпускало. Он подошел к окну в гостиной, осторожно раздвинул шторы. Быль просыпалась медленно и неохотно. Туман стелился по низинам, цепляясь за покосившиеся крыши. Ни души. Только воронье, усевшееся на телеграфные провода, как ноты на грязном нотном стане. Черные, неподвижные, они смотрели в его сторону. Или ему так казалось?

Он заставил себя заняться делами. Растопил печь, вскипятил воду, наскоро выпил чай с вчерашним хлебом. Мать спала беспокойно, всхлипывая во сне. Алекс убрал на кухне, выбросил скопившийся мусор. Каждое действие требовало усилий – тело было ватным, мысли путались. Вопросы крутились в голове навязчивой каруселью: Что вы сделали? Кто такая Чёрная Птица? Почему старый дом? Что случилось с Аней?

Нужны были ответы. Рациональные. От живых людей. Валера был единственным, кто хоть что-то сказал. Пусть пьяный, пусть опустившийся, но он был здесь. Тогда. Алекс решил найти его. Может, трезвый (или относительно) он сможет сказать больше? Или хотя бы указать, к кому еще можно обратиться.

Он вышел на улицу. Воздух был холодным и влажным, туман цеплялся за одежду. Поселок казался вымершим. Даже вороны молчали. Алекс направился к ларьку «У Гены». Там, у входа, на обледеневшей земле, сидел Валера. Не на лавочке – прямо на земле, прислонившись к стене ларька. Голова его была запрокинута, рот приоткрыт. На первый взгляд – спит мертвецки пьяным сном. Но что-то было не так. Поза была неестественной, слишком расслабленной. Алекс подошел ближе.

«Валера?» – позвал он тихо.

Мужчина не шелохнулся. Алекс наклонился, осторожно тронул его за плечо. Тело было холодным и одеревеневшим. Глаза открыты, смотрят в серое небо с остекленевшим, ничего не выражающим взглядом. На щеке – засохшая полоска рвоты. Рядом валялась пустая бутылка из-под самогона-«палена».

Алекс отшатнулся. Не страх смерти – он видел трупы на стройке в Питере. Страх другого рода. Совпадение? Слова матери вчера: «Она знает, что ты приехал!» Слова старухи: «Кто спился, кто с ума сошел… А кого и птица забрала». И вот – Валера. Тот самый, кто предупредил его о старом доме. Тот, кто сказал «особенно тебе». Теперь он лежал здесь, холодный и пустой, с пустой бутылкой и пустым взглядом. Умер как многие здесь – тихо, грязно, нелепо. Или… не совсем тихо? Алекс вспомнил его вчерашнюю тревогу, прояснение в глазах. Было ли это предчувствием?

Дверь ларька скрипнула. Гена, хозяин, высунул обрюзгшее лицо. Увидев Валеру и Алекса, стоящего рядом, он хмыкнул.

«Отошел, значит. Допелся. Чего стояшь? Не впервой. Вызвать кого? Милицию? Так ее тут нетути года три. Участковый раз в месяц наведывается, да и тот пьет.» Гена плюнул под ноги. «Сволочь, он и так концы давно искал. Место освободилось.» Он произнес это так буднично, будто речь шла о сломанном ящике, а не о человеке.

«Он… вчера говорил со мной. Казался… встревоженным», – пробормотал Алекс, не в силах оторвать взгляд от мертвого лица.

«Тревожным?» – Гена усмехнулся. «У него только две тревоги было: где стопку раздобыть да как блевануть, чтоб не запачкаться. Хотя…» – он замялся, почесал щетинистый подбородок. – «…в последнее время, может, и заверещал. Про старый дом твой бредил. Говорил, видел там свет. Говорил, что «оно» шевелится. Бред сивой кобылы, конечно. Но разговор про дом твой – это да. Он там, вроде, после тебя прошлялся вечерком. Гляди, оттуда и приполз, уже наклюкавшись. Там такое навидишь…» Гена махнул рукой. «Ладно, стоять не буду. К обеду ребят позову – снесут его куда подальше, в бурьян. Чего добру пропадать.» Он захлопнул дверь ларька, оставив Алекса наедине с мертвецом и его словами.

Прошелся вечерком после меня… Говорил, видел свет… «Оно» шевелится… Оттуда и приполз…

Ледяной ком сдавил грудь Алекса. Валера пошел к старому дому. После их разговора. И теперь он мертв. Совпадение? Неужели он верил в эту чепуху? Но рациональные доводы тонули в море усталости, страха и атмосферы Были, где смерть и безумие были частью пейзажа. И где старый дом стоял как черный магнит, притягивая взгляды и несчастья.

Он почти бегом вернулся домой. Мать бодрствовала. Сидела на кухне у холодной печки, куталась в платок. Увидев его, она не испугалась, а наоборот, протянула к нему руку. Глаза были мутными, но в них читалась какая-то жалкая надежда.

«Сынок… Алексей…» – прошептала она. – «Ушел? Валера?»

Алекс замер. «Да, мама. Ушел». Он не стал уточнять куда.

«Птица… она его взяла?» – спросила Людмила, и в ее голосе не было удивления, лишь констатация факта. «За то, что говорил. За то, что ходил туда… Она не любит, когда лезут. Не любит свидетелей». Она замолчала, потом добавила, глядя куда-то в угол: «Как тогда… как того милиционера…»

«Какого милиционера, мама?» – Алекс присел напротив нее, стараясь говорить мягко, но сердце бешено колотилось. Новый кусочек мозаики? Или бред?

«Тот… что после Анечки приезжал…» – мать закачалась. – «Ходил, спрашивал… Потом… тоже нашли. У старого дома. Говорили – сердце. Но все знали… Птица. Она клюнула. В сердце.» Она сделала резкий тыкающий жест пальцем в грудь. «Холодный клюв… прямо сюда…»

Алекс почувствовал, как по коже бегут мурашки. Милиционер? После смерти Ани? Сердце? Это уже звучало слишком конкретно, чтобы быть чистым бредом. И слишком страшно.