Зинькевич Альберт – Долг замерзшей крови (страница 1)
Зинькевич Альберт
Долг замерзшей крови
Глава 1: Возвращение в Быль
Автобус, видавший виды «ПАЗик», выплюнул его на разбитую обочину у знакомого, облезлого указателя: «Поселок Быль. 2 км». Буквы, когда-то гордые и белые, теперь походили на струпья на ржавом металле, облупившемся до коричневой язвы. Алексей Петров вдохнул полной грудью – и тут же закашлялся, горло сжал знакомый, въевшийся в память спазм. Воздух Были. Пахло угольной пылью – вечным спутником шахтерского поселка, влажной прелью гниющей древесины и заброшенных подвалов, и чем-то кислым, забродившим, как прокисший компот в забытой банке. Не городской смог, не соленая свежесть Финского залива за окнами его питерской однушки. Пахло тленом. Пахло концом.
Он не был здесь двадцать лет. Не с тех пор, как громыхнул дверью старого дома, крикнув в лицо отцу: «Я не стану шахтером! Я не хочу гнить здесь, как ты!» Степан Петров, тогда еще крепкий, с лицом, изборожденным угольной пылью и злостью, ответил хрипло: «Слабак! Ты – позор рода! Уезжай в свой Питер! И не возвращайся. Никогда. Ты для меня сдох». Алекс уехал на следующее утро, так и не попрощавшись с младшей сестрой Аней, своей единственной отдушиной в этом мрачном месте. О ее смерти от «врожденного порока сердца» он узнал из лаконичной открытки от матери спустя месяц. Не поехал. Не смог. Вина и страх перед отцом, перед этим местом, сдавили горло. Через полгода пришло другое письмо – о гибели отца в шахте. «Обвал. Быстро. Не мучился». И снова – он не приехал. Страх, а может, просто трусость… Теперь он стоял здесь, у въезда в Быль, гонимый долгом к умирающей матери и грузом невыплаченных долгов перед мертвыми. Аня… ее светлое личико, смех, доверчиво протянутая рука – единственное теплое воспоминание, которое не смогла убить Быль. И он бросил ее. Дважды.
Он поправил лямку дорогого городского рюкзака, кричаще неуместного здесь, и тронул пальцем экран смартфона. Значок сети упорно не загорался. «Нет сети». Как будто Быль намеренно отрезала себя от мира, затягивая петлю изоляции все туже. Два километра пешком по дороге, больше похожей на русло пересохшей реки, усыпанное камнями и битым кирпичом. Раньше здесь ходил автобус-«буханка», помнится, трясясь на кочках и собирая шахтеров в смену. Теперь – только свои ноги или редкий попутный грузовик, везущий кто знает куда последние крохи угля или надежды из умирающей шахты «Быльская-Глубокая». Шахта, давшая поселку жизнь, имя и теперь методично высасывающая из него душу.
Алексей шел, и пейзаж медленно затягивал его в свою воронку упадка. По бокам дороги – покосившиеся деревянные заборы, некогда яркие, теперь выцветшие до серо-болотных тонов. За ними виднелись такие же покосившиеся дома. Деревянные, обшитые шифером, редко – кирпичные коробки с осыпавшейся штукатуркой. Окна забиты фанерой или завешены изнутри грязными тряпками, будто стыдясь своей пустоты. Кое-где из трубы тонкой струйкой вился дымок – значит, жизнь еще теплилась, боролась. Но чаще – мертвая тишина, нарушаемая лишь карканьем воронья на облезлых тополях и далеким, тоскливым лаем цепной собаки. Заброшенные огороды, заросшие бурьяном и лопухами выше человеческого роста, словно джунгли поглотили палисадники. Гниющая деревянная будка бывшего «Продуктового» с выбитыми стеклами, как пустыми глазницами. Знакомый запах усилился – теперь к нему примешивался специфический аромат гниющей картошки из подвалов и немытого тела, доносившийся от группы мужиков, сидящих на покосившейся лавочке у единственного работающего ларька «У Гены». Они проводили Алексея тяжелыми, равнодушными, мутными взглядами. Чужой. Чистый. Дорогой. Чемодан без ручки. Лишний рот в мире, где еды и так не хватало.
«Алексей? Петров?» – хриплый, словно проржавевший голос за спиной заставил его вздрогнуть. Алексей привык, что друзья и товарищи зовут его Алекс. Обернулся. Из тени ларька, откуда-то из-под прилавка, вылез мужчина лет пятидесяти, но выглядевший на добрых семьдесят. Лицо, изъеденное оспинами и прожилками алкогольных капилляров, было знакомо… Валера? «Кольщик» Валера, с которым в детстве лазили за яблоками в колхозный сад, убегали от сторожа, курили первую в жизни козью ножку за гаражами? Теперь перед ним был живой труп в засаленной телогрейке, с дрожащими, нечистыми руками и запахом, от которого Алекс инстинктивно отстранился.
«Валера? Здорово», – Алекс попытался улыбнуться, но мышцы лица будто закоченели. Получилось нечто кривое, больше похожее на гримасу боли. Рукопожатие было вялым, ладонь – липкой, холодной и невероятно грязной. Алекс почувствовал позыв вытереть руку о брюки.
«Ты… к мамке?» – Валера косился на рюкзак, словно ожидая увидеть там бутылку дешевого портвейна. Голос был сиплым, слова сползали одно на другое, слипались. «Люда… твоя… она там. В своем… домике». Он махнул рукой куда-то вглубь поселка, движение было размашистым и неуклюжим. «Совсем… того…» – он постучал грязным пальцем по виску, оставив серую полоску на коже. – «Про птицу свою бредит. Чёрную. Говорит, вернулась». Валера фыркнул, выплеснув облачко густого перегара. «Бред сивой кобылы. У нас тут своих призраков хватает. Шахта мрет – вот и призраки плодятся».
Алекс почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а в желудке похолодело. «Какая птица? О чем она?»
«А хрен её знает. Бредит старуха. Ты… если что…» – Валера вдруг стал серьезен, его мутные, налитые кровью глаза на секунду прояснились, в них мелькнуло что-то похожее на тревогу или предостережение, – «…не лезь в старый дом. На выселке. Там… нехорошо. Особенно тебе». Он отступил в тень ларька, словно сказал слишком много, и его тут же поглотила полутьма и запах дешевого табака. Алекс кивнул, не в силах выдавить ни слова. Старый дом. Тот самый, на краю поселка, у самого леса. Где они жили до… до того, как переехали в «новый», поближе к шахте, когда отцу дали квартиру. Где…
Он заставил себя идти дальше, прочь от любопытных взглядов и пьяного дыхания Были. Письмо матери лежало у него грузом во внутреннем кармане куртки, жгло кожу. Короткое, написанное кривой, дрожащей рукой на обрывке обоев: «Алексей, приезжай. Очень плохо. Страшно. Она вернулась. Чёрная птица. Не сплю. Людмила». Он тогда, в Питере, подумал о гипертоническом кризе, о старческом маразме, о том, что надо срочно найти сиделку или оформить в пансионат. Теперь же слова Валеры, этот гнилостный воздух, сама атмосфера вымирающего поселка вплетались в этот бред, придавая ему жуткую, осязаемую конкретность. «Она вернулась». Кто? Птица? Что это за птица? И почему «особенно тебе»?
«Новый дом». Так его называли лет тридцать назад, когда семья Петровых переехала сюда с выселок. Теперь это был такой же покосившийся, облупленный двухквартирный барак, как и все вокруг. Забор, когда-то покрашенный в жизнерадостный синий, теперь представлял собой серо-голубое месиво, изъеденное временем и влагой. Калитка висела на одной петле, скрипя на ветру жалобным, пронзительным звуком. Во дворе – следы запустения: высохшая смородиновая грядка, превратившаяся в колючие прутья, сломанная тачка, опрокинутая и проржавевшая насквозь, бочка для воды с огромной ржавой дырой. И тишина. Гнетущая, звенящая тишина, которую не нарушали даже вороны. Будто дом затаился.
Он толкнул дверь в сени. Деревянная, тяжелая, она поддалась со скрипом. Запах ударил в нос с новой силой – коктейль из затхлости, старой пыли, дешевых лекарств (валокордин? корвалол?), вареной капусты, мышей и чего-то еще… сладковато-тошнотворного, как от давно забытых в шкафу яблок. Запах старости, немощи и запустения. «Мама?» – крикнул Алекс, и его собственный голос прозвучал чужим, громким и неуместным в этой давящей тишине. Эхо быстро угасло в темных углах.
В дверном проеме, ведущем из сеней в кухню, возникла фигура. Людмила Петрова. Алекс едва узнал ее. Женщина, когда-то крепкая, почти мужеподобная шахтерская жена, способная управляться с хозяйством и капризным мужем, съежилась, ссохлась, словно высохший гриб. Лицо – сеть глубоких морщин на серой, восковой, нездоровой коже. Волосы, некогда густые и темные, собранные в тугой узел, теперь редкие, седые, неопрятно торчащие в разные стороны, словно гнездо. На ней был старый, застиранный до серости халат, слишком большой для ее нынешней худобы. Но больше всего поразили глаза. Большие, когда-то живые, полные энергии (а иногда и гнева), сейчас они смотрели куда-то сквозь него, в пустоту за его спиной, и были полны невыразимого, первобытного ужаса. В них не было ни капли узнавания. Только животный страх, застывший и всепоглощающий.
«Мама, это я. Алексей», – он сделал шаг вперед, стараясь говорить мягко, как с испуганным ребенком.
Она отпрянула, прижавшись спиной к холодной печке, сложив руки на груди в защитном жесте. «Кто?..» – прошептала она хрипло, голос был как скрип несмазанной двери. – «Ты… зачем? Она же увидит! Увидит и прилетит!» Ее глаза бегали по его лицу, но не цеплялись, скользили мимо, выискивая что-то в углах комнаты, в тени под потолком.
«Кто, мама? Кто прилетит?» – Алекс почувствовал, как холодок страха, настоящего, леденящего, сжимает его горло. Он вспомнил письмо. «Чёрная птица».
«Птица…» – женщина замотала головой, ее движения были резкими, птичьими. – «Чёрная… большая… Крылья – тьма! Она везде видит! За Аней прилетела… теперь за мной… и за тобой!» Голос ее сорвался на визгливый, сдавленный шепот. Она схватилась руками за голову, сжимая седые пряди. «Она знает, что ты приехал! Чует! Уходи! Уходи, пока не поздно! Пока не стемнело! Она не простит! Не простит того, что мы сделали!»