Зинаида Майорова – Терминатор империи (страница 2)

После пары кружек пива и великолепной еды я впервые после прилёта почувствовал себя лучше. Казалось, насморк наконец отступает. Голова всё ещё немного болела, но о сердитом пане я уже и думать забыл. Впереди целая неделя свободной от рутины жизни, когда можно заниматься только тем, что по-настоящему нравится, а не теми необходимыми, но занудными вещами, которые неизбежно прилипают ко всякой творческой работе, как ракушки к днищу быстрого корабля, и замедляют полёт мысли.

Моё хорошее настроение продержалось до конца ужина, но как только мы вышли на улицу, я ощутил, что горло моё словно натёрли наждачной бумагой. Я то и дело кашлял, так что Ярек даже поинтересовался, нет ли у меня аллергии на пыльцу.

– В этом году у нас была очень долгая и холодная зима, – заметил он.

Я мысленно представил себе их холодную зиму – слякоть, температура около нуля, с неба падает нечто среднее между дождём и снегом. Да, приятного мало.

– А потом, как только потеплело, – продолжил Ярек, – все деревья зацвели одновременно. Это надо было видеть. В небо поднялась громадная зелёная туча пыльцы. Поллиноз начался даже у тех, кто до сих пор и слова такого не знал. Некоторые особо слабонервные граждане звонили в службу спасения и спрашивали, не случилось ли аварии на какой-нибудь из немецких атомных электростанций. После Фукусимы у нас вообще граждане стали очень пуганые. Требуют демонтировать все АЭС в Евросоюзе.

– А как же дешёвая электроэнергия? – удивился я. – Или телевизор они собираются при лучине смотреть, как в анекдоте?

– Как-то так, да, – улыбнулся Ярек. – Хотя если бы у нас были свои собственные АЭС, на них никто бы не покусился. Экономика у нас хорошо отделена от политики. Вот и на евро не переходим, оставили свой злотый.

Я снова закашлялся – слово поллиноз я знал, но никогда раньше серьёзно не страдал от пыльцы. Может быть польская пыльца на меня убойно действует? Или её концентрация в воздухе в разы превышает обычную весеннюю норму? Я даже подумал, не зайти ли в аптеку за антигистаминным средством, заодно взять лекарство от головы, но решил, что надо просто выспаться наконец.

Видимо, в тот момент я уже плохо соображал, иначе невозможно объяснить, почему я не заметил грузовик. Я сошёл с тротуара на мостовую, увидел рядом с собой огромные фары и услышал оглушительный гудок. Прежде чем я успел грамотно проинтерпретировать эти сигналы, Ярек втащил меня обратно на тротуар, а мимо промчалась длинная фура. Из открытого кузова торчали громадные брёвна. То ли величина этих стволов произвела на меня такое впечатление, то ли драматичность момента, но в памяти немедленно всплыл библейский ботанический термин: кедры ливанские.

Ярек не на шутку перепугался, наверно, со стороны сцена с грузовиком и правда выглядела страшно. Я же не особо отреагировал на чудесное спасение – кашель и боль в горле поглотили всё моё внимание. Мы расстались у дверей института. Его уже заперли, но вместе с ключом от номера мне выдали ключ от входной двери.

– Если что понадобится, звони, – сказал Ярек на прощанье. – А завтра в полдень я за тобой зайду, сходим на ланч.

– Спасибо, до завтра! – я очень обрадовался, что методичный Ярек не предложил прямо с утра взяться за работу.

Впрочем, времени ещё полно, целая неделя, успеем и поработать. Спешить совершенно некуда. Я поднялся на верхний этаж, открыл номер, разделся, почистил зубы и немедленно заснул. Не помню уже, когда мне последний раз удалось провести в постели целую ночь, но сейчас я твёрдо намеревался компенсировать весь предыдущий недосып.

Проснулся я среди ночи. Кажется, мне снился какой-то кошмар, но я почти ничего не мог вспомнить. В голове застряла лишь одна картина: спесивого вида пан в старинной одежде и белой папахе сидел в крестьянской избе и то гудел на меня, как из бочки, то срывался на щенячий визг. Перед ним на столе стоял огромный гусь. Вроде бы не живой, а уже ощипанный и запечённый. Полностью готовый к употреблению. Наверняка пан успел его частично употребить, потому что в руке у него был нож, а бесконечные усы все были перепачканы в гусином жире. Усы оказались самой сюрреалистичной деталью и без того безумного сна – они тянулись влево и вправо строго горизонтально, плавно огибали надутые щёки и терялись где-то в районе оттопыренных ушей.

Но проснулся я вовсе не из-за кошмаров, а из-за ужасного самочувствия. Никогда в жизни мне не было так плохо. В этот момент я пожалел, что так и не дошёл до аптеки, а полезной привычки возить с собой лекарства у меня пока не появилось. Голова обычно не болела, а насморк редко переходил во что-то более серьёзное.

Я даже не мог понять, что конкретно со мной не так, и почему я больше не могу заснуть. С трудом дошёл до ванной, высморкался, прополоскал горло и умылся, но легче не стало. Я уже не мог сказать, что именно у меня болит, всё подавляло общее ощущение полной ненормальности происходящего. Меня била дрожь, и я страшно мёрз, хотя погоду обещали тёплую. Наверно, у меня была температура, но я не мог определить этого с уверенностью. Иногда меня снова мучил кашель. Голова категорически отказывалась соображать. Я тупо лежал и старался заснуть. Потом подумал, что надо позвонить Яреку. Ещё через минуту отбросил эту мысль как глупую. Из-за насморка будить человека посреди ночи? В другой раз буду умнее, положу в рюкзак упаковку парацетамола. Пусть живёт там, хуже не будет.

Ещё некоторое время спустя – хотя я не смог бы сказать, минута прошла или час – я понял, что умираю от жажды. На письменном столе стояла бутылка с водой. До неё было всего метра два, но сейчас она казалась недосягаемой. Я мысленно обругал себя, что не поставил бутылку на прикроватную тумбочку. Но я никогда раньше не доходил до такого жуткого состояния. Во мне поднималась злость на собственную непредусмотрительность. Злость придала мне сил. Не помню как, но я всё-таки встал, сделал шаг к столу и взял бутылку. На этом силы закончились, и я упал на пол. Рука разжалась, и бутылка куда-то укатилась. Судя по звуку, довольно далеко, но меня её судьба уже совершенно не интересовала.

Я вдруг отчётливо представил себе, как в полдень в комнату постучится Ярек. Хотя бы в одном я проявил дальновидность – не запер номер. Никто не отзовётся, тогда Ярек откроет дверь и обнаружит на полу хладный труп своего московского гостя. Вот не думал, что подложу ему такую свинью!

Глава 2. Неизвестное место

Видимо, я надолго отключился, потому что когда снова открыл глаза, то увидел Ярека. Но в комнате по-прежнему было довольно темно. Странно, вроде бы шторы я вечером не закрывал – сил не было. Почему-то Ярек заговорил со мной на бойком русском языке, только с небольшим акцентом, и голос у него звучал совершенно иначе, чем вчера. Слова тоже были какие-то странные:

– Ах, батюшки-светы, боярин, что же ты меня не позвал! Зачем вставать было?

В горле у меня совсем пересохло, и я промычал в ответ что-то невразумительное, а через секунду почувствовал на губах прохладную влагу. Я сделал глоток, но это была вовсе не вода, а что-то вроде морса. Или это такой квас? Но откуда он тут взялся? И налит он не в бутылку, а в кружку, причём чуть ли не в деревянную.

Но у меня не было сил размышлять над окружавшими меня несообразностями. Возможно, это просто последствия моего бредового состояния. Я жадно осушил кружку, и Ярек уложил меня обратно в кровать. Скоро я заснул, а когда проснулся, было уже гораздо светлее.

Я открыл глаза и не смог понять, где нахожусь. Конечно, вчера я не рассмотрел номер во всех деталях. Сначала я торопился на ужин с Яреком, поэтому просто бросил рюкзак на пол да одним глазком посмотрел на чудесный вид из окна, прежде чем уйти. После ужина я уже был не в той кондиции, чтобы проводить инвентаризацию мебели. Но по моим воспоминаниям здесь всё же имелся неплохой письменный стол. Стоял он прямо около большого окна. Я уже предвкушал, как завтра поставлю ноутбук, разложу тетрадь, налью себе чая и буду работать в тиши и покое. Кстати, раз уж я вспомнил о чае, здесь точно был электрический чайник и пара чашек.

Но сколько я не обводил взглядом комнату, я не увидел ни стола, ни чайника, ни даже розеток. Голый потолок без ламп, стены с красными обоями, на вид очень дорогими. Чем-то они напоминали ковровые дорожки во дворцах и на церемониях вручения разных кинопремий. Казалось, что обои сделаны из ткани, а не из бумаги. Окна были крошечными, сквозь них еле-еле пробивался дневной свет. В том углу, где по моим воспоминаниям находился стол, теперь стояли иконы чуть ли не в серебряных окладах. Стояли, естественно, не на полу, а на специальной деревянной полке. Память услужливо подбросила подходящее церковное слово: киот. В комнате моей бабушки было нечто подобное, только совсем не такого масштаба и великолепия.

Нет, это явно не мой номер. Может быть Ярек вызвал скорую, и теперь я лежу в католическом госпитале, где всем распоряжаются монахини? Поэтому в каждой палате иконы. А у комнаты такой старорежимный вид, потому что она и правда находится в старинном монастырском здании. Палату мне выделили класса люкс, может быть сам папа римский тут лежал когда-то. Вроде бы прошлый папа римский был как раз поляком.