Зинаида Майорова – Терминатор империи (страница 10)

– Кушай на здоровье, пан! – любезно попросил я.

– Не хочу: я сыт.

– Мы, русские, очень гостеприимные и хлебосольные люди. Не стесняйся, кушай!

– Ешь сам, если хочешь, – щедро предложил мне пан моего собственного гуся.

– Нет, ясновельможный, это не в наших обычаях. Мы любим угощать гостей. Кушай!

Пана явно раздражала моя настойчивость. Он уже готов был заорать по своему обыкновению, но я достал из-за пазухи пистолет и наставил прямо на него. Коротышка побледнел и попытался позвать на помощь казаков. Я толкнул вперёд стол, прижал мародёра к стене и крикнул:

– Ни с места! Если кто пошевелит хоть пальцем, то я выстрелю ему в голову. А ты, ясновельможный, прикажи им выйти вон, я угощаю одного тебя. Ну, что ж ты молчишь? Если они не выйдут, то выстрелю тебе прямо в лоб. Это не угроза, это обещание.

До сих пор не понимаю, что на меня нашло, но я действительно готов был убить его из-за этого несчастного гуся. Возможно, на мне сказались несколько недель жизни в чужой для меня и очень жестокой эпохе. Когда я увидел знакомое, хотя и крайне неприятное, лицо из двадцать первого века, то снова ощутил весь ужас своего положения. И непонятным образом посчитал, что виноват в моих несчастьях не кто иной, как двойник склочного варшавского пана.

К счастью для нас обоих, ясновельможный пан оказался трусом. Он мгновенно выслал казаков на двор и начал давиться гусём. Мне стало ужасно стыдно, хотя Кирша смотрел на мою забаву с явным одобрением. По-видимому, ему такая расправа казалось делом весьма нравоучительным. Даже добрый человек – он как раз собирался уезжать и зашёл в избу попрощаться – сердечно поблагодарил меня за то, что я проучил наглого пана, хотя и посоветовал не увлекаться. Видимо, он имел в виду, что хватит с пана гуся, не надо впихивать в него ещё и пирог, который так и остался в печи.

Вдруг я подумал, что сходство между ясновельможным мародёром и варшавским паном могло быть фамильным. Может быть, легенда о гусе – конечно, приукрашенная в пользу обиженного предка – передавалась в их роду из поколения в поколение и дошла до далёкого потомка в двадцать первом веке. И теперь варшавский пан считает русских бессердечными варварами, которые издеваются над своими беззащитными гостями. Вот и отплатил мне той же монетой.

Я уже не мог разобраться, где здесь причина, а где следствие. Кто начал первый? Варшавский пан, когда наорал на меня? Или я сейчас, когда потчую его предка гусём под дулом пистолета? Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Смелей, пан Копычинский, смелей! – подбадривал несчастного пана Кирша.

Оказывается, он уже встречался с мародёром раньше, когда они оба служили под началом гетмана Сапеги во время безуспешной осады Троице-Сергиевой Лавры. Отчасти из-за той военной кампании Кирша принял решение дезертировать из польского войска. Ему не нравилось, что его однополчане разоряют православные святыни.

Копычинский проглотил последний кусок, а на десерт получил нотацию от доброго человека:

– Что, пан, будешь ли вперёд непрошеный кушать за чужим столом?

После гуся я больше не мог оставаться на постоялом дворе, где всё напоминало о моём хулиганском поступке. Повёл себя, как районная шпана, а не как родовитый боярин. Мы с Алексеем вышли во двор.

Я хотел попрощаться с Киршей, но тот заявил, что не собирается со мной расставаться, а хочет пойти ко мне на службу. Его предложение мне понравилось – Кирша отличался гибким умом, не страдал зашоренностью мышления и вполне мог пригодиться мне в моей миссии. Да и безопасность передвижения в такое смутное время прямо пропорциональна количеству путешественников в группе.

Было лишь одно но. Кирша остался без лошади. На первое время он решил сторговать у хозяина его старого кривого коня. Мы договорились, что поедем шагом, и Кирша без труда нагонит нас даже на самом тихоходном средстве передвижения.

Ехали мы молча. Меня по-прежнему мучила совесть, хотя пострадавший от меня пан остался далеко позади. Солнце только взошло, и почти вся дорога лежала в глубокой тени. Лошадь Алексея наткнулась на колоду и еле перескочила через неё. Мой помощник громко выругался и стал жаловаться на ленивое светило, которое никак не встанет толком.

– За поворотом будет светлее, – успокоил я его.

– И теплее, боярин; а здесь так ветром насквозь и прохватывает. Ну, Юрий Дмитрич, – Алексей обрадовался, что я наконец заговорил, и весело продолжил, – лихо же ты отделал этого похвальбишку поляка! Вот что называется – угостить по-русски! Чай, ему недели две есть не захочется.

У моего помощника было множество замечательных достоинств, но чувство такта в их число не входило. Я промолчал, и Алексей перешёл к более насущным вопросам.

– Однако ж, боярин, как мы выезжали из деревни, так в уши мне наносило что-то неладное.

– Ты слышал конский топот?

Мне тоже послышалось, как в нашу сторону гнали огромный табун лошадей. Для коннозаводчиков пока не сезон. Наверняка в деревню вошёл большой конный отряд. Только вот чей? Если польский, то пан Копычинский наверняка нажалуется им на меня, и кавалерия бросится за нами в погоню. Правда, у меня есть грамота от пана Гонсевского, так что мы с поляками сумеем найти общий язык.

Мысли Алексея двигались в том же направлении, но в отличие от меня, он смотрел на вещи предельно пессимистично.

– За проводником у них дело не станет: Кирша недаром остался на постоялом дворе, – наябедничал мой помощник.

– Побойся бога, Алексей, – строго отчитал его я. – Кирша человек благодарный и не станет вредить тем, кто его спас.

– Эх, боярин! Захотел ты совести в этих чертях запорожцах; они навряд и Бога-то знают, окаянные! Станет запорожский казак помнить добро! Да он, прости Господи, отца родного продаст за чарку горелки.

Вот что с ним делать, а? К счастью, в этот момент мы въехали на узкую просеку в глухом бору. Алексей начал восторгаться красотами природы и прикидывал, какого знатного медведя здесь можно завалить на охоте. Мои мысли снова вернулись к злополучному гусю.

Вдруг послышался конский топот. Алексей вздрогнул.

– Это наверняка Кирша, – успокоил его я.

– Нет, Юрий Дмитрич! Я видел клячу, которую продавал ему хозяин постоялого двора: на ней далеко не ускачешь. Глядь-ка сюда, боярин, видишь – чернеется вдали? Какой это Кирша! Словно птица летит.

Сначала я вообще ничего не разглядел, но через секунду увидел вдалеке лошадь. Она действительно мчалась необычайно быстро. У хозяина постоялого двора никак не могло заваляться настолько породистого жеребца. Однако, когда я присмотрелся к всаднику, я узнал в нём Киршу. За ним бежал Зарез, хвост и уши его стелились по ветру.

Кирша поравнялся с нами и с трудом осадил своего норовистого гнедого коня.

– Не теряйте времени, – сказал он торопливо, – за вами погоня.

Выяснилось, что в деревню прибыли польские войска из Костромы – три конных роты и сотни две обслуживающего персонала, который здесь называли лагерной челядью. За труса Копычинского они бы не вступились – репутация у ясновельможного пана среди своих была ниже плинтуса, – но тот наврал им, что я служу бунтовщикам и везу казну в Нижний Новгород. Тогда Кирша увёл со двора командирского коня и поспешил предупредить нас. Впрочем, для меня оставалось загадкой, почему он так волнуется за меня.

– Я им всё объясню, у меня поручение от пана Гонсевского, а казны никакой нет.

– Оно так, Юрий Дмитрич, – попытался образумить меня Алексей, – но пока ты будешь им толковать, что едешь с грамотой пана Гонсевского, они успеют подстрелить нас обоих: у поляков расправа короткая.

– А особливо, – поддержал его Кирша, – когда они уверены, что ты их неприятель и везешь с собою много денег.

Несмотря на их трогательное единодушие, я по-прежнему не верил в опасность. Разумней договориться с польским командиром вместо того, чтобы убегать от него. Я знал, что местные жители страшно не любят поляков и рассказывают о них разные басни. По пути сюда на постоялых дворах всякого наслушался. По рассказам выходило, что польские воины – это всё равно что черти, только без рогов и копыт, а их лагерная челядь – хуже разбойников. Но я знал из личного опыта, что поляки – совершенно нормальные люди.

Внезапно лес загудел, ветви задрожали, как будто поблизости пролетал вертолёт. За поворотом послышался свист и пистолетные выстрелы. Испуганные стаи птиц пронеслись над нашими головами.

– Живей, боярин, живей! – закричал Кирша. – Эти сорванцы ближе, чем мы думаем. Посмотри, как ощетинился Зарез: недаром он бросается во все стороны. Назад, Зарез, назад! Ну, так и есть!.. Берегись, боярин!

Моя лошадь споткнулась и рухнула на землю. Раздался звук выстрела. Метрах в пятидесяти перед основной группой всадников скакал лихой наездник. Повадками он напоминал нападающего футбольной команды. Один пистолет он разрядил в моего коня, а из второго прицеливался в Киршу.

Запорожец мгновенно спрыгнул на землю.

– Садись на моего коня, боярин, – сказал он, – а я переведаюсь с этим налётом!

Казак снял с плеча винтовку, раздался свист пули, и почти сразу мимо нас промелькнула обезумевшая от страха лошадь без седока. По здешним меркам Кирша был настоящий снайпер.

Я понял, что упустил подходящий момент для мирных переговоров. За своего налёта командир поляков с нас точно спросит по полной программе. Придётся действовать по плану запорожца.