Зимин Сергей – Наследие шарлатана (страница 6)

Даже сквозь бред, мальчишка с явным ужасом следил, как раскаляется металл из чёрного становясь красным, а затем начиная светиться. Он забился в животной истерике пытаясь вырваться из ремней, которыми Годфри его предусмотрительно пристегнул. Отец мальчика стоял с покорным и испуганным лицом человека, доверившегося известному ему авторитету и беспрекословно принимающему любые его действия за истину в последней инстанции.

— Мастер — голос Алексея прозвучал тонко и неуверенно. — Простите великодушно Может, не стоит жечь? Рана и так сильно воспалена. Может, попробовать очистить её? Промыть уксусом, наложить повяз

Оплеуха прервала его речь, заставив голову мотнуться на тонкой для подростка шее. В глазах засверкали искры. Годфри сгрёб в горсть его рубашку на груди, подтягивая ближе к себе.

— Ты— прохрепел он в лицо Алексею, дыша на того вонью чеснока, перегара и нечищенных зубов, —Ты, выродок, учить меня вздумал? Ты вообще чем меня слушаешь? Дыркой в жопе? Где же это видано, промывать да тем более каким-то уксусом. Ты бы ещё поссать на неё предложил! Запомни, ублюдок, только честное железо может затворить дорогу болезни! Повтори, придурок!

— Только честное железо может затворить дорогу болезни — пробормотал Алексей, заплетающимся языком, косясь на раскалённый прут, который Годфри сжимал в другой руке. — Только честное железо

Годфри перестал его трясти и оттолкнул в сторону.

— Боги ещё не видели такого тупого ученика как этот Алекс. — пожаловался он отцу мальчишки. — Кормлю его, учу его, а всё без толку. Что будет с селом, когда я помру, даже страшно представить.

Алексей, прижимая ладонь к горящей щеке, молча опустил голову. Говорить что-либо было бесполезно. Годфри был не просто шарлатаном, а шарлатаном, полностью убеждённым в своей правоте. Таких не переубедить. Сквозь пелену злых непрошенных слёз он смотрел, как Годфри грубо, без капли жалости полоснул ланцетом по запястью мальчика, отворяя тому кровь. Как ребёнок заходился в крике, закатывая глаза. Как с видом заправского палача Годфри поднёс к ране раскалённый прут. Раздалось резкое отвратительное шипение. В воздухе пополз запах горелого мяса. Крика не последовало, ребёнок потерял сознание и обмяк в ремнях пыточного кресла. Отец стоял бледный, как полотно, сжав огромные кулаки и свято веря, что так и должно быть. Что это и есть исцеление, пусть и через боль.

Годфри же с глубоким удовлетворением осматривал творение рук своих — сморщенную обугленную плоть, считая, что дело сделано. Он снова вытер ланцет о свой грязный фартук и бросил его на стол к груде других инструментов, о которые тот и звякнул, отмечая завершение экзекуции.

Отец, держа на руках бесчувственного ребёнка, смотрел на Годфри с подобострастной надеждой.

— Мастер, А что теперь? Долго заживать будет?

Годфри небрежно бросил остывающий прут камин и с видом профессора медицины изрёк:

— Теперь всё в руках Асклепия. Не забудь принести ему жертвы. А мы, люди, со своей стороны, будем проводниками его божественной воли. Вот тебе мазь из жёлтого воска, сала и толчёных червей. Это чтобы черви в ране не заводились. А вот тебе отвар для очищения крови от скверны. Он горький, но пить его надо четыре раза в день.

Мужчина почтительно кивал, доставая из потрёпанного мешочка несколько медных монет.

— Спасибо, мастер, спасибо! Дай боги вам здоровья! — он осуждающе покосился на Алексея, всё ещё держащегося за щёку, и вышел, унося сына.

Годфри величественно принял плату, сжав монеты в костлявом кулаке, и проводил клиентов до двери. Когда дверь закрылась, в лавке повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Годфри обернулся к Алексею. Его взгляд был холодным и оценивающим.

— Вот видишь, щенок, — его голос прозвучал приглушённо, но оттого ещё более зловеще. — Вот как надо лечить. Не наше дело — жалеть. Наше дело — резать и жечь, выжигать скверну, невзирая на крики. Кто не может вынести боли, тот слаб духом и недостоин здоровья. Боль — это очищение.Запомни это раз и навсегда, дурак!

— Да, мастер, — кивнул Алексей, принимая самый покаянный вид. — Мастер, могу ли я узнать, из чего был Ваш чудесный отвар? Ну, который от скверны в крови.

Годфри с подозрением покосился на него.

— Пижма, полынь и кора вяза, собранные в нужное время и нужным способом, — буркнул он наконец.

— Понял, мастер, — сказал Алексей с ужасом подумав, что полынь и пижма в больших дозах ядовиты, и этот отвар, очень может быть, добьёт ребёнка, если тот, конечно, вообще переживёт сегодняшнее лечение.

— Вот и не лезь со своими суксусами, когда я людям помогаю, — сказал после долгого молчания Годфри. — Это же надо такое удумать. Это всё у тебя от дури в голове. А дурь — от безделья. Давай, наведи здесь порядок. Кровь вылей, пол вымой. Хоть какой-то от тебя толк будет! А не поможет, тогда выпущу тебе дурную кровь, которая тебе такое нашёптывает.

— Поможет, мастер, обязательно поможет! — запротестовал Алексей, отдающий себе отчёт, что первый же разрез грязным ланцетом отправит его на тот свет ничуть не хуже, чем взрыв или киянка.

— Вот и работай. А я пойду, пройдусь.

С этими словами Годфри накинул на плечи потрёпанный плащ, пахнущий дымом и немытой шерстью, и вышел из лавки, громко хлопнув дверью. Вероятно, он направлялся в кабак, чтобы промочить горло после «трудной» работы и похвастаться перед собутыльниками своим сегодняшним «врачебным подвигом».

Алексей остался один в наступившей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием затухающих углей. Он стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и только когда они окончательно затихли вдали, позволил себе выдохнуть. Его руки всё ещё дрожали, а на щеке пылало пятно от пощёчины.

Дрожащими от нервного напряжения руками он поднял ту самую чашу. Тёплая, липкая жидкость плескалась внутри, и её вид и запах вызывали новый приступ тошноты. Он выполнил приказ — выплеснул содержимое в сточную канаву за домом, где тут же с писком сбежались жадные до отбросов крысы, вымыл чашу, принялся скрести пол, снова накрошив в ведро своего мыла. Каждое движение было механическим, каждое действие — бездумным. Его сознание было целиком поглощено тем, что он только что видел.

Перед его внутренним взором снова и снова вставало лицо мальчика, искажённое ужасом, шипение раскалённого железа, запах палёного мяса. И самое ужасное — отец этого ребёнка был благодарен! Он верил, что всё сделано правильно.

Алексей закончил уборку и вышел во двор за дровами. Вечерний воздух был холодным и чистым, но парень не мог им насладиться. Гнев внутри него не утихал, продолжая бурлить забытым на огне котлом. Страх и отчаяние выкипали, уходя паром, и оставался твёрдый колючий осадок. Решимость. Решимость изменить то, что тут именуют лечением.

Вернувшись в лавку с охапкой дров, он бросил их у очага. Его взгляд упал на инструменты Годфри, грязной кучей лежавшие на столе. Ланцеты, пилы для костей, щипцы. Со следами ржавчины и засохшей крови, въевшейся в металл и дерево. Не инструменты — орудия пыток, побывавшие на тысячах казней, которые здесь называли «лечением».

Он представил, как этими же щипцами вырывали зубы, этими пилами отпиливали конечности, этими ланцетами вскрывали вены. И ни разу за все годы их не прокипятили как следует. Они были не просто грязными — они были буквально пропитаны болью и смертью. И завтра Годфри снова возьмёт их в руки, чтобы нести свои «исцеления» очередному несчастному, занося в его раны новую заразу.

Но если их тщательно вычистить, отскоблить до блеска, заточить и прокипятить, они превратятся из орудий пыток в инструменты спасения. Тот же самый ланцет сможет аккуратно вскрыть гнойник, а не рвать живую плоть. Пила — провести точную ампутацию, а не кромсать ткани как дрова. В этом был страшный парадокс: самые ужасные вещи в умелых и чистых руках могли нести исцеление. Проблема была в том, что руки Годфри не были чистыми, и мыть он их не будет ни под каким предлогом.

Взгляд Алексея пробежался по полкам, заставленным мутными флаконами с неизвестным содержимым. В полутьме лавки они отбрасывали зловещие тени, напоминая сосуды с алхимическими ядами. Судя по связкам чьих-то протухших лапок и хвостов, торчащих из ящиков, даже зелье какой-нибудь Гингемы, сваренное по всем канонам колдовства, было бы менее вредным для употребления внутрь, чем эти «целебные» снадобья.

Он мысленно представил, что может плавать в этих склянках — вытяжки из гниющих тканей, настои на заплесневелых кореньях, экстракты ядовитых растений, которые Годфри в лучшем случае просто высушил, а в худшем — даже не потрудился промыть. Аптекарский ад, воплощённый в стекле и глине. И самое ужасное, что люди добровольно пили эту дрянь, веря, что она исцелит их.

Но ведь тут есть и травы. Из них можно изготавливать, хотя бы отвары и настои, которые действительно будут лечить. Проблема только в том, что пациенты идут к Годфри, а не к нему. И слушать будут мастера, а не ученика. Да какого там ученика, слугу!

—Я не просто выживу, — поклялся он себе снова, глядя на тёмный, закопчённый потолок. — Когда-нибудь у меня будет своя лавка. Лавка, где лечат.

Мысль о собственной лавке казалась безумием, но именно она заставила его выпрямить спину. Он больше не слуга, а разведчик в стане врага. Каждая трава на этих полках, каждый инструмент — это потенциальное оружие или ресурс для его будущей войны. Но одного знания названий и свойств растений из учебника фармакогнозии было мало. Нужно было понять, как это работает здесь и сейчас, в условиях тотальной антисанитарии и безграмотности.