Зимин Сергей – Геракл (страница 3)

Мой громкий, искренний плач стал спусковым крючком. Второй младенец, разбуженный первоначальным визгом и грохотом, но до сих пор пребывавший в сонном оцепенении, увидел моё искажённое гримасой лицо, услышал рёв и мгновенно, не задумываясь, присоединился к концерту. Его плач был другим — более обиженным, капризным, с ноткой недоумения. Он, тыкая пухлым пальчиком в мою сторону, ревел, по-видимому, оттого, что у меня было два замечательных пёстрых «шнурка», а у него — ни одного. Его детский ум ясно фиксировал несправедливость распределения «игрушек».

Впрочем, его интерес к происходящему оказался удивительно гибким и практичным. Заметив, что одна из змей, в процессе моей истерики размоталась с предплечья и висит верёвкой, он вдруг смолк на полвздоха. Любопытство победило испуг. С деловым видом, всхлипывая уже скорее по инерции, он потянулся к длинному, пёстрому хвосту твари и начал старательно, с сосредоточенным видом, обматывать её вокруг моей ноги, как будто пытался завязать ленту или прикрепить необычную погремушку.

Это действие, такое невинное и чудовищное одновременно, видимо, стало последней каплей для нервов взрослых. Крики и взаимные упрёки между Амфитрионом, Алкменой и нянькой тут же прекратились, сменившись единым порывом. Теперь они были не враждующими сторонами, а спасателями у разбитого корыта.

Женщины кинулись к нам первыми. Сильные, но на удивление бережные руки подхватили меня. Запах страха, пота и шерсти от их одежд смешался с другими ароматами комнаты. Змей у меня отобрали быстро, решительно и с явным, почти физическим облегчением. Кто-то отшвырнул их в угол с отвращением. «Эх, трофей», — мелькнула у меня дурацкая, запоздалая мысль сквозь рев.

Но главным было другое. Те же самые руки — тёплые, шершавые от работы, но нежные сейчас — принялись осторожно, но настойчиво разминать мои пальцы. Кулачки, сведённые остаточной судорогой, всё ещё были сжаты, будто продолжая душить невидимых гадов. Сухожилия ныли, мышцы предплечья дрожали от напряжения. Мне массировали ладони, по одному разгибали каждый палец, мягко, но не останавливаясь. Было немного больно, но это была «правильная» боль — боль освобождения, возвращения контроля. И, что удивительно, ничего при этом не хрустнуло и не сломалось. Какой-никакой, а плюс в этой сумбурной вечеринке.

Пока со мной возились, другая женщина, видимо, та самая нянька-кормилица, успокаивала второго младенца, отвлекая его от змеиного хвоста и укачивая на руках. Затем настала очередь практических действий. Нас обоих быстренько, с привычной ловкостью закутали в грубоватые, но мягкие и чистые льняные пелёнки. Пеленание было тугим, успокаивающим, оно возвращало ощущение границ и безопасности, которых так не хватало в этом хаосе.

И затем… ко мне поднесли источник тепла, сытости и глубокого, почти животного успокоения. Сиську. Полную, тёплую, пахнущую молоком и кожей. Очевидно, няньки в этом доме выполняли и функции кормилиц. «Эх, когда ещё я до сиськи теперь доберусь в этой новой жизни, — с философской покорностью подумал я, переставая реветь и начиная посапывать, — надо пользоваться моментом». Инстинкты тела взяли верх над остатками аналитического ума. Я взял грудь и начал сосать, ощущая, как тепло разливается по телу, прогоняя последние остатки леденящего страха. Хорошо, хоть руки не замотали в пелёнки, оставили снаружи. Хоть полапать можно. Подрасту, ведь потом долго не дадут.

Стоя над заснувшими детьми, окутанными льняной тканью и безмятежностью полного истощения, Амфитрион исподлобья посмотрел на истоптанный пол, где ещё лежали два пестрых, безжизненных шнура.

— Эти змеи дают человеку вздохнуть, а выдыхает он уже на берегу Стикса. Он, как железные тиски, сжимает все мышцы разом. Горло, грудь, живот… Человек в полном сознании, но не может вдохнуть. Задыхается, глядя в небо, и шевелить пальцем не в силах. — Амфитрион с силой сжал свой кулак, и сухожилия на его руке выступили, как канаты. — Хвала уж не знаю кому что у нашего мальчишки получилось их так удачно схватить. За горло. С первого раза. До того, как его укусили.

Он наконец перевёл тяжёлый взгляд на Алкмену, стоявшую рядом, всё ещё бледную, но уже не дрожащую.

— Не уверен, — признался он с редкой для него откровенностью, — что смог бы сделать так же.

Алкмена не ответила сразу. Она провела рукой по его напряжённой спине, и под её ладонью мышцы чуть дрогнули.

— Надо принести благодарственную жертву, — прошептала она наконец, и её шёпот был похож на шелест священных листьев в святилище. — Зевсу. И Гере… — она помедлила, что-то прикидывая, а, потом, решительно закончила, — И Гермесу.

Амфитрион нахмурил свои густые брови, повернув к ней голову.

— А Гермесу-то за что? За то, что он, хитрец и вор.

— За ловкость, — тихо, но непреклонно пояснила Алкмена. — Да и, вообще, лишним не будет.

— Это да, — задумчиво согласился Амфитрион, — лишним не будет. Клянусь ляжками Клио!

Раздался звук подзатыльника.

Амфитрион, вместо ответа, резко обернулся и в одно движение обхватил её за талию, притянув к себе. Его борода, колючая и пахнущая вином и потом, прижалась к её щеке.

— Но быть между твоими мне нравятся больше, — прошептал он губами у самого её уха, и его рука скользнула ниже, крепко и без обиняков запуская руку жене между ног.

Алкмена не вырвалась. Она лишь тихо ахнула, а потом, уже вполголоса, засмеялась — низко, счастливо и немного смущённо.

Амфитрион похохатывая вышел из комнаты, а Алкмена склонилась над сладко спящими малышами,

— Дурак наш папка. Сатир похотливый! — довольно промурлыкала она, поправляя пелёнки, — Эдак у вас новый братик появится. Или сестрёнка. Чувствую, не высплюсь я сегодня!

***

Так началась моя новая жизнь в далёком прошлом. И эта жизнь подкидывала мне всё новые сюрпризы. Начать, хотя бы, с того, что брательника звали не Ификлом, а Иолаем. А Ификлом звали вовсе даже меня. Сперва, я подвис на пол дня, размышляя, а где же тогда Алкид, герой богоравный Геракл в будущем, но потом припомнил, что окончание «-ид», "-ад" и "-иад" у эллинов означало то же самое, что и «-ич» в русском. То есть, «потомок такого-то» или в более полной трактовке «входящий в род такого-то». Как все потомки Рюрика звались Рюриковичами. Так что, Алкид — это не столько личное имя, сколько «потомок Алкея». А Алкей Персеид, Алкей Хромой, сын великого Персея, как раз является моим дедом. Нашим с Ификлом дедом. Так что, Алкиды мы обои два, как сказали бы в моё время. Причём, Персеидами мы были и по папиной, и по маминой линии. Потому как Алкмена приходилась двоюродной сестрой Амфитриону. И с этой точки зрения припадки у Геракла прекрасно объяснялись близкородственной связью. Как говорится, инцест — дело семейное.

Интересно, кто из нас двоих схлопотал этот дебаф? Кто припадочный, тот и Геракл, или есть варианты? Змей, всё-таки, я задушил. Ой, как не хочется-то получить кроме новой жизни ещё и свистящую флягу. Ну да поживем — увидим, доживём — узнаем, переживём — учтём.

Сразу отмечу про себя, что посленское знание, на которое так уповают все попаданцы, у меня оказалось крайне дырявым и выборочным. Я помнил общую канву мифов, но детали и последовательность событий были туманны. Зато обнаружился неожиданный, прямо-таки роскошный бонус: собственная память стала работать с пугающей чёткостью. Я мог, как с полки, снять воспоминание о прочитанной когда-то статье, эпизоде из фильма, схеме из учебника. Я видел шрифт, ощущал вес книги в руках. Это было удобно… и в то же время обескураживающе бесполезно в девяноста девяти случаях из ста. Вот зачем мне сейчас, в мире бронзы и глины, до мелочей помнить алгоритм Быстрого Преобразования Фурье? Или тонкости устройства полевого транзистора? Это знание висело в мозгу ярким, но абсолютно бессмысленным грузом.

О, а вот знакомство с книгой «как изобрести всё — создай цивилизацию с нуля» очень даже может пригодиться. Но между смутным воспоминанием о схеме примитивного динамо и его реальным воплощением лежала пропасть, имя которой — «мне ещё и года нет, и я не владею даже местным наречием». Ну а что вы хотите, граждане древние греки? Мне ещё предстоит долгий путь от беспомощного комочка до хотя бы внятно говорящего ребенка. Расти, расти и ещё раз расти.

Короче, жди Эллада, богоравный я подрастёт и покажет тебе Эвбееву мать! А пока что у меня лапки. Короткие, пухлые и совершенно не приспособленные ни к кузнечному делу, ни к тонкой настройке водяной мельницы. Пока моя основная и единственно верная задача — это расти большим и сильным, слушать маму с папой (вернее, учиться их понимать) и хорошо кушать сиську. Я же вам не Ахиллес какой-нибудь, в конце концов[1]. Ну и упражнять тело, пока никто не видит, маскируя это дело под игры.

О! Сиська! Как же хочется мяса с жареной картошечкой!

Комментарии:

[1] Ахиллес — переводится на русский как «Невскормленный». То есть, его не кормили грудью.

Глава 2 Если хочешь быть здоров…

Последние лучи Гелиоса, казалось, цеплялись за белую штукатурку стен, окрашивая двор в теплые, медовые тона. В воздухе висела ленивая муха и запах жареной ячменной лепешки от кухни. А я сидел на теплом от солнца камне у самой стены и пытался заставить свое тело сделать то, что разум считал элементарным.