Зимин Сергей – Геракл (страница 5)

Я стал архитектором наших развлечений, мастерски маскируя тренировки под забавы. Детское тело было странным, почти обманчивым сосудом. Оно сдавалось там, где я ожидал выносливости, — не могло долго таскать что-то тяжелое. Зато поражало там, где я готов был к слабости — было гибким, как лоза, и способным на десятки безостановочных кругов по двору, после которых я, дух захватывая, валился на землю, а Иолай, смеясь, требовал еще.

Силу я пока строго табуировал. Мышечная память взрослого человека была коварной штукой: она могла заставить детское тело совершить рывок, на который его неготовые связки и хрупкие кости просто не были рассчитаны. Одно неловкое движение — и вместо героя получается инвалид. Нет, сила подождет.

Наш упор был на другое: на ловкость, гибкость, выносливость и скорость. Я перекраивал мифы, которые еще не стали мифами, в наши повседневные квесты:

«Лапки-тяпки». Один из нас был львом немейским, неподвижно сидящим на камне и лишь рычавшим, когда другой пытался легонько шлепнуть его по вытянутым вперед «лапам»-ладоням. Задача — быть проворным, чтобы коснуться и отскочить, не получив ответного шлепка.

Погоня за златорогой ланью Артемиды, была, по сущности, пятнашками. Тот, кто был ланью, должен был не просто бегать, а петлять, резко менять направление, тренируя не только ноги, но и вестибулярный аппарат преследователя.

Похищеним золотых яблок из сада Гесперид я обозвал прятки. Яблоками служили подобранные нами гладкие камешки или желтые листья. Их нужно было незаметно для «дракона Ладона» ,которого по очереди изображал то один, то другой, вынести из «сада» — определенного угла двора.

Ну и наша коронная забава — «Охота на стимфалийских птиц». Целью служил старый, обглоданный собакой мосол. Соседский пес когда-то зарыл его под нашим забором. Логика моя и Иолая была железной: раз забор наш, значит, и сокровище под ним — тоже наше! Мы бросали в кость мелкие камушки и короткие палки, соревнуясь в меткости. Звонкий «тюк!» о высохшую кость был для нас слаще любой музыки.

Именно в пылу такой «охоты» мы и натворили дел. Палок, особо, взять было неоткуда, и, по этой причине, мы использовали запас палок из ближайшей поленницы. Обычно, мы успевали сложить их обратно. Обычно... Кухарка появилась внезапно и узрела быстро убывающую поленницу. Гремящая медь крыльев стимфалийских птиц показалась нам райской музыкой по сравнению с её криком. Так, наверное, кричат гарпии

— Чтобы через пять минут всё было сложено! Лучше, чем было!

Последствия были быстрыми, унизительными и очень жгучими. Потом, потирая ощутимо горящие зады, мы молча и покорно складывали дрова обратно. В голове у меня кипел праведный гнев. Это же была несправедливость! Мы ведь обязательно всё бы убрали сами, после игры! Кто же знал, что этим дровам суждено было спасти обед от срыва «вотпрямщаз»?

Иолай, всхлипывая, подтащил очередную палку

— Это… нечесно, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучала не детская обида, а взрослое чувство несправедливости.

— Абсолютно, — фыркнул я, втискивая очередную деревяшку в шаткую конструкцию. — У них тут своих законов нет. Слушай, запомни раз и навсегда: бить будущих, богоравных героев по голой попе — это военное преступление. Когда-нибудь герои договорятся и такую конвенцию подпишут про это. Женевская, кажется. Вот!

Он перестал всхлипывать и уставился на меня широкими, еще влажными глазами.

— Жене… что?

— Ничего. Просто знай, что мы были правы. А теперь давай быстрее, а то эта «гарпия» вернется и устроит нам вторую, вернее, первую битву при Фермопилах прямо здесь.

Он не понял половины слов, но твердая уверенность в моем голосе сработала лучше любой мази. Мы закончили уборку, получив кроме болезненного урока еще и ценный опыт — как правильно складывать поленницу, чтобы она не падала от одного неловкого взгляда. Каждая игра, даже такая, учила нас чему-то. Пусть даже и дорогой ценой.

***

Мысли крутились в голове, как камни в праще, прежде чем выпустить их в цель. Целью сейчас было решение: просить или не просить взрослых научить нас грамоте и счёту. Желание было острым, почти физическим — как зуд от заживающей раны. Без знаний мы оставались бы просто двумя шустрыми щенками, пусть и сыновьями лавагета. Но щенками.

Проблема была в том, что знания, которые хранились у меня в голове, были... неправильными. Вернее, правильными для другого времени. Я смутно помнил, что алфавит, которым пользовались здесь и сейчас, — это не та плавная, знакомая каждому школьнику последовательность «альфа-бета-гамма». Он был грубее, угловатее, в нём быть знаки, которые позже исчезнут, а привычных — не хватало. Это всё равно что пытаться читать, глядя в кривое бронзовое зеркало: образ узнаваем, но все черты искажены и смазаны.

С цифрами — ещё веселее. Аттическая система, если она уже была в ходу, напоминала мне римскую, только ещё менее удобную. Палочки, галочки, сочетания первых букв числительных. Непозиционная. То есть ценность знака не зависела от его места. Попробуй-ка в уме перемножить «Π» (пять) на «Δ» (десять), когда у тебя нет таблицы умножения, записанной удобными арабскими цифрами. Головная боль бронзового века.

Я слонялся по комнате, заложив руки за спину, чем вызывал умилённые взгляды служанок. «Смотри-ка, вырядился в маленького Амфитриона!» А я ломал голову над дилеммой. Можно было попробовать внедрить что-то своё. Гениальную десятичную позиционную систему, чтобы потом все эллины пели тебе дифирамбы. Но как объяснить трёхлетнему Иолаю, а через него — взрослым, откуда в моей голове взялся этот стройный, совершенный инструмент? Нет, это путь параноика и изгоя. Проще и безопаснее учиться тому, что уже есть, и потихоньку, исподволь, вносить улучшения. Как капля, точащая камень. Но для этого надо было увидеть сам «камень» воочию. А я не видел.

Рядом Иолай усердно строил башню из камушков. Он уже ловко оперировал понятиями «больше» и «меньше», «выше» и «ниже».

— Брат, — позвал я, садясь на циновку напротив него. — Сколько камушков?

Он внимательно посмотрел на свою неустойчивую конструкцию, потом на меня.

— Много, — авторитетно заявил он.

— «Много» — не счёт, — отрезал я. — Слушай и повторяй. Эна.

— Эна, — без запинки повторил он, ткнув пальцем в верхний камушек.

— Дио.

— Дио! — он указал на второй.

Мы дошли до десяти. Он схватывал на лету. Его детский мозг, не замусоренный сложными системами, впитывал простые названия чисел как имена новых друзей. Это стало нашей новой тайной игрой. Мы считали всё: ступеньки на пороге (их было три), чаши на столе (пять), воробьёв на ветке оливы (то два, то сразу никто, когда они вспархивали).

Чтобы добавить азарта, я ввёл правило. Кто ошибётся в числе — получает щелбан. Легкий, символический. Иолай встретил это правило с восторгом. Для него это была высшая математика, замешанная на чистом спортивном интересе.

И вот настал его звёздный час. Мы считали пчёл (с безопасного расстояния), и я, автоматически, по старой памяти из другой жизни, ляпнул:

— ...пента, екси, септа...

Я тут же понял, что облажался. Но было поздно. Иолай замер, а потом его лицо озарилось торжеством чистого, незамутнённого злорадства.

— Эпта! — возопил он, словно поймав меня на краже амброзии. — Эпта, брат! Не септа! Щелбан! Третий!

Он подбежал ко мне, его глаза сияли. Для него это была не ошибка, а великая победа. Он методично, с чувством глубокого удовлетворения, нанёс мне третий за сегодня щелбан по лбу. Не больно. Но обидно.

— Да-да, герой, эпта, — буркнул я, потирая лоб. — Септа — это там, в Вестеросе... Ох, проехали.

Я смотрел, как он скачет по комнате, празднуя свою тактическую победу над братом, и чувствовал странную смесь досады и нежности. Досады — потому что «Игру престолов» я теперь ненавидел всеми фибрами души, из-за неё я терял лицо перед трёхлетним ребёнком. А нежности — потому что в его радости не было злобы. Только азарт. И в этом азарте, в этом повторении «ена, дио, триа...» по любому поводу, ковался фундамент. Фундамент для будущих знаний.

Я подожду с алфавитом, решил я, глядя на его скачущую фигурку. Пусть сначала числа от одного до ста отскакивают от зубов, как горох от стены. Пусть он полюбит сам процесс. А там... там видно будет. Может, и правда, стоит попросить отца показать, как он ведёт учёт овец или меряет землю. Под видом детского любопытства. Всё начинается с малого. Даже великая математика — с щелбанов за «септу» вместо «эпты».

***

Три года. Целая веха. На двоих, как с гордостью думал я, целых шесть — возраст почтенный и обязывающий. Главным нашим совместным достижением, помимо умения не падать с бега, стал счёт. Под моим чутким, почти педагогическим руководством, Иолай уверенно оперировал числами до двадцати. Он мог пересчитать овец в загоне, правда, результат получался приблизительный, потому что они не стояли смирно, кувшины на полке и даже звёзды на вечернем небе, пока их не становилось слишком много.

Я ходил, напыжившись от гордости, словно индюк — птица, которую здесь не видели и не увидят ещё добрую тысячу лет. Мысленно я вручил себе орден имени великого педагога. Макаренко. Получилось неплохо и торжественно. Продудел в голове какой-то бравурный марш, устроил себе овацию, тоже мысленно.