Зимин Сергей – Геракл (страница 6)

И вот однажды это наше «неплохо» получило огласку. Амфитрион, наш отец и лавагет, устраивал пир для соседских вождей и друзей. В гинекее, где мы с матерью и служанками слушали отголоски веселья — звон чаш, мужской гул, взрывы смеха — отец, видимо, разгорячённый вином и гордостью, пустился хвастать своими наследниками. Не силой (мы были ещё малы для демонстрации мышц), а умом. Конкретно — умением считать.

Гости, как водится, выразили сомнения. «Трёхлетки? Да они и трёх слов связать не могут!» Чтобы развеять сомнения, за нами прислали.

Это был момент. В доме уважаемых людей пространство чётко делится на мужскую и женскую половины. Мегарон — царство дыма очага, запаха мяса, вина, кожи и мужских разговоров. Гинекей — мир ткацких станков, пряных трав, тихих бесед и женщин. Мальчикам до семи лет путь в мегарон заказан. Если позвали — это высокая честь, событие, о котором потом будут рассказывать другим мальчишкам. Правда, рассказывать нам было пока некому — за пределы нашего двора нас ещё не выпускали.

Нас привели. Я чувствовал, как Иолай нервно сжимает мою руку. Большая, сумрачная зала, освещённая огнём очага и факелами. Десятки глаз, блестящих от вина и любопытства, уставились на нас. Запах жареного баранины, кожи и чего-то ещё, мужественного и чужого.

Началось с простого. «Сколько будет, если к трём овцам добавить двух?» Иолай, краснея, но твёрдо, выдал: «Пять!» Раздались одобрительные возгласы. Потом вопросы усложнились, но мы справлялись. Цифры были нашим островком уверенности в этом море взрослых людей.

И тут один из гостей, широкоплечий детина с лицом, обветренным в походах, громко, чтобы все слышали, заявил:— И что с того? Ловко, не спорю. Но настоящему воину, герою, вся эта... премудрость зачем? Копьё в руках держать да щит ставить — вот наука!

Тишина повисла на миг. Взгляды снова устремились на нас. И я, движимый смесью азарта, досады и чёртова озорства, которое только и ждёт повода вырваться из трёхлетнего тела, открыл рот:

— Ответствуй тогда, герой богоравный, — мой голосок прозвучал дико чисто в наступившей тишине. — Сколь перелапал ты сисек, коль восемь рабынь ты купил, но одна амазонка из них?

Сначала была абсолютная тишина. Та самая, когда слышно, как трещит полено в очаге. Все эти бородатые, закалённые в боях мужчины смотрели на меня с одинаковым выражением полного, абсолютного недоумения. Такой вопрос... от трёхлетнего птенца? В нём была и дерзость, и житейская, солдатская расчетливость, и дикая неожиданность.

А потом грянул гром. Не гром — хохот. Он прокатился волной, сшибал с ног. Кто-то ударил кулаком по столу, опрокинув кувшин. Тот самый скептик, сидевший с полным ртом вина, закашлялся, фыркая и разбрызгивая тёмные капли, а стоявшие рядом хлопали его по спине, сами давясь от смеха. Все вокруг хохотали, не скрываясь, животным, раскатистым смехом воинов. Один, тучный гость, пытался встать, пошатнулся, сполз с лавки на пол и так, не в силах подняться, пополз на четвереньках к выходу, мота головой и судорожно ловя ртом воздух между приступами ржания. Он не дополз, повалившись на бок и беззвучно трясясь от хохота.

В этой какофонии я понял одну простую вещь: юмор здесь любили самый что ни на есть непритязательный, солдатский, с душком и расчётом. И я, сам того не зная, только что выстрелил в самую яблочко.

Отец, Амфитрион, утирая слёзы смеха, поднялся и лично, взяв нас за руки, повёл обратно в гинекей. Он долго шептался с Алкменой на пороге, временами срываясь на новый приступ смеха и кивая в нашу сторону. Мать смотрела то на него, то на нас с затаённым любопытством и лёгкой тревогой.

Когда отец, всё ещё ухмыляясь, удалился, мама подозвала нас к себе. Она опустилась перед нами на колени, её красивое лицо было серьёзным.— Мальчики мои, — тихо сказала она. — Зачем вам всё это? Грамота, счёт... Вы же видели. Не все считают это нужным для воина.

Иолай нахмурился, его детское лицо стало неожиданно взрослым и сосредоточенным.

— Наш папака — лавагет, — произнёс он чётко, как заученную истину. — Он решает. От его слов жизнь у людей, или нет. Мы хотим, когда вырастем, решать... правильно. Как он. А для этого... — он искал слово.

— Надо быть не только сильными, — подхватил я, видя его затруднение. — Но и умными. И хитрыми. Чтобы видеть дальше конца своего копья.

Алкмена внимательно смотрела на нас. Я решил добавить аргумент, который, как я знал, будет понятен здесь и сейчас.

— И ещё, — сказал я с наивной, деловой непосредственностью. — Умея хорошо считать, никто не надует нас с нашей долей добычи после похода! Никто!

Мать замерла на секунду, а потом рассмеялась. Тихо, звонко, с облегчением и какой-то новой гордостью. Она притянула нас обоих к себе и взлохматила волосы, пахнущие солнцем и дворовой пылью.

— Ах вы, добытчики мои, — прошептала она, смеясь. — Настоящие герои. Идите, идите играть.

Мы выбежали назад во двор, под слепящее солнце. Иолай прыгал от возбуждения.

— Слышал, брат? Они смеялись! Папака нас похвалил!

— Слышал, — ухмыльнулся я, чувствуя, как камень сомнений свалился с души. Мы получили негласное разрешение. Теперь можно было учиться не таясь. И первый бой — битва за знания — был нами выигран. Пусть и с помощью грубого солдатского юмора.

***

Так, помаленьку, день за днём, мы и взрослели. Ум наш обрастал новыми знаниями, как виноградная лоза — новыми побегами, а тело потихоньку наливалось силой, ещё хрупкой, но уже ощутимой. Наша жизнь была чётко поделена на санкционированные взрослыми занятия и тайные тренировки, которые я упрямо называл «играми».

Правда, одна из наших первых «тренировочных баз» пала. Тот самый, выкопанный у забора, бесценный мосол, служивший мишенью для «стимфалийских птиц», не выдержал интенсивного обстрела. В один прекрасный день метко брошенный камень расколол его на несколько острых, бесполезных осколков. Иолай смотрел на останки нашего «чудовища» с трагическим недоумением, словно хоронил старого боевого товарища.

Но на смену утрате пришла новая возможность. Амфитрион, которому мы, видимо, всё больше нравились своей бойкой сообразительностью (или он просто устал от наших вечных поисков «чего бы покидать»), раздобыл нам глины. Целую большую корзину жирной, прохладной, податливой массы, принесённую с речного берега.

Так началась новая эра. Мы лепили из неё мишени. Простые шары, приплюснутые лепёшки, неуклюжие пирамидки. Сушили их на солнце, пока они не становились твердыми и звонкими. Теперь у нас был неиссякаемый запас целей для метания. Главное правило, выстраданное после истории с поленницей, было железным: после стрельбища — тщательно подмести «поле боя». Мы бегали босиком, и наши подошвы, хоть и покрытые уже приличным слоем загрубевшей кожи, всё равно были детскими. Остроугольный осколок высохшей глины, вонзившийся в пятку, — это вам не акупунктура по желанию, а прямая дорога к воспалению, а то и к чему похуже. Мысль о столбняке в этом мире, где о существовании бактерий не подозревали, а лечили травами и заговорами, заставляла меня быть педантично-чистоплотным. «Таки оно мине надо», — мысленно вздыхал я, подражая интонациям великого разведчика из далёкого-далёкого будущего.

Глина открыла и другую дверь. В перерывах между метанием камней, беготнёй в пятнашки и прочими «подвиговыми» играми я начал экспериментировать. Всплыли обрывки памяти: видео о старых китайских мастерах, которые без всякого гончарного круга, одними пальцами и простыми инструментами, создавали из глины изящные чайники и чаши. Меня, конечно, интересовало не изящество, а полезность.

Я пытался слепить хоть что-то, кроме шарика. Глубокую миску, чтобы пить воду, не обливаясь. Прямоугольную плитку, на которой можно было бы углём что-то чертить. Простую свистульку, чтобы подавать сигналы. Получалось, прямо скажем, не очень. То стенка получалась разной толщины и чаша разваливалась при сушке, то свистулька не свистела, а только булькала жалобно. Мои руки, уже неплохо управлявшиеся с палкой-копьём, отказывались понимать тонкую работу с пластичным материалом.

Зато в другом мы с Иолаем достигали потрясающих успехов — в умении учумазиться, выпачкаться в глине с головы до пят так, словно мы не лепили, а боролись с самим болотным чудовищем. После наших «творческих сеансов» нас надо было не отмывать, а отскрести. И эта часть программы выполнялась нами безукоризненно.

Иолай, видя мои мучения с глиняными поделками, не оставался в стороне. Сперва он просто копировал мои неуклюжие попытки, лепя бесформенные комки. Но потом, с детской непосредственностью, нашёл своё призвание. Он стал лепить «зверей». Его львы были похожи на собак с опухшими мордами, птицы — на комки с двумя отпечатками пальцев вместо глаз, а однажды он с гордостью презентовал мне нечто длинное, с рядом бугорков на спине.

— Гидра! — объявил он.Это было удивительно похоже. Уродливо, примитивно, но дух нашего старого горшка-врага был уловлен.

Отмывали нас, конечно, с пристрастием. Тёплой водой из кувшинов, грубыми полотняными тряпицами, под воркотню и щипки служанок. Попа после такой процедуры частенько знала, что такое родительская, вернее, обслуживающая длань. Но это был почти ритуал. Наказание за творческий беспорядок.