Зимин Сергей – Геракл (страница 1)
Зимин Сергей
Геракл
Глава 1 Я родился
Я открыл глаза и непонимающим взглядом обвёл помещение. Сознание было ясным, мысли — отчётливыми, но картина передо мной не складывалась в ничего логичного и знакомого. Я чётко осознавал, что до того, как я глаза закрыл, я находился где-то в другом месте. Совсем в другом. Там было светло. Яркий, ровный свет, льющийся с потолка. Было мягко и удобно — я лежал на чём-то пружинящем, утопающем в комфорте. Запах… да, там пахло кофе, свежей краской после недавнего ремонта и лёгкой пылью с улицы, смешанной с ароматом сирени из открытого окна.
А здесь… Здесь было темно, душно и пахло совсем иначе. Пахло землёй, влажной глиной, дымом и чем-то кисловатым, животным. Не отвратительно, но чуждо. Знакомое ощущение дезориентации после глубокого сна в незнакомой комнате накрыло с десятикратной силой. Только это был не сон. И не комната. Точнее, комната, но какая-то первобытная.
Логика, холодная и беспристрастная, настойчиво шептала: ты был там, а теперь ты здесь. Между «там» и «здесь» — пропасть. И скрепившей её точкой было только одно действие — закрытие глаз. Эмоции, отложенные на мгновение мозгом для анализа, рванули наружу лавиной. Удивление, переходящее в лёгкую панику, непонимание и дикий протест против этой глиняной, дымной реальности требовали выхода. Я открыл рот, чтобы выразить весь этот коктейль максимально ёмко, тем словом, которое в моём прежнем мире ставило точку в любых спорах и точно описывало абсурд происходящего.
Но мои голосовые связки, гортань, язык — весь речевой аппарат — оказались иными, непослушными, незрелыми. Мысль, родившаяся в сознании взрослого человека, была искажена до неузнаваемости физиологией младенческого тела.
И моя первая фраза в этом новом мире прозвучало так:
— Дё дя гу ня?
Звуки были гулкими, немного захлёбывающимися. Я услышал их своими ушами и… внутренне содрогнулся. Да, вокруг явно творилась эта самая «гу ня». Полнейшая, абсолютная, беспросветная. Это ёмкое определение идеально подходило к окружающей обстановке, к моим ощущениям, ко всему, что успел зафиксировать мой взгляд. Какое ещё могло быть слово?
Не желая мириться с этой «гу нёй», я снова зажмурил глаза. Крепко-крепко, изо всех сил, так что перед веками поплыли цветные пятна и искры. Суеверная логика требовала: если ты не видишь этого мира, значит, его и нет. Если отвернуться от кошмара, он растворится. Так исчезают монстры в темноте, если натянуть одеяло на голову.
Я цеплялся за смутный, ускользающий образ «того» места. За вспышку света за веками, за ощущение правильного масштаба, за призрачное обещание комфорта, которое уже не мог вспомнить детально, но жаждал всем существом. «Просто исчезни, — мысленно приказывал я этой глиняной клетке. — Я закрою глаза, сосчитаю до десяти, а когда открою — всё будет как было. Всё будет правильно».
Для верности, чтобы стряхнуть с сознания липкую паутину этого наваждения, я старательно потряс головой. Ощущение твёрдого, чуть колючего под шерстью ложа подо мной никуда не делось. Запах дыма и остывшего жира всё так же висел в воздухе.
Наступил момент истины. Стратегия страуса должна была либо сработать, либо окончательно разбить последние надежды. Я не стал открывать глаза сразу. Вместо этого я, медленно и с величайшей осторожностью, как сапёр, проверяющий мину, приоткрыл лишь один глаз. Правый. Левая половина мира оставалась в спасительной, отрицающей реальность тьме.
Через узкую щель ресниц в сознание хлынул тот же сумрак. Тот же косой луч пыльного света из отверстия под потолком. Те же грубые силуэты лавок вдоль стены. Всё было на своих местах. Не сдвинулось ни на миллиметр. Тяжёлое, плотное разочарование, горькое и безвозвратное, накатило на меня. Волшебство не сработало. Закон «зажмурился — исчезло» в этом мире не действовал.
Реальность была упряма. Она никуда не делась. Она ждала. Объективная реальность, данная нам в ощущениях, неумолимая ты самка собаки!
Я с безнадёжным видом открыл и правый глаз. Картина от этого ничуть не изменилась, как и от предыдущего зажмуривания. Я, по-прежнему, видел перед собой две руки. Две мои руки, судя по тому, что они росли из моих плеч. Две мои пухлые детские руки. Слово «пухлые» повисло в сознании, холодное и чужеродное. Я смотрел на эти короткие пальцы с ямочками на костяшках, на мягкие, округлые запястья, на ладони, которые казались слишком маленькими, чтобы что-либо удержать. Это был не просто взгляд — это была перепроверка, сканирование каждой детали, как будто от точности осмотра зависела сама реальность. Но факт оставался фактом: пропорции были искажены. Все было слишком… компактно.
И каждая из этих маленьких, неправдоподобно пухлых рук сжимала в кулачке по змее.
Моё восприятие сузилось до этих двух точек контакта. Длинные, гибкие тела с пёстрой, тусклой чешуёй обвивались вокруг запястий, будто живые браслеты. Но это была пародия на жизнь. Головы с прищуренными, плёнчатыми глазами безвольно свисали, шеи были вывернуты под невозможным, резким углом. Хребты сломаны. Змеи были не просто задушены, а именно что их шеи были переломаны. Я знал это с той же уверенностью, с какой знал теперь о пухлости своих рук. Это было знание, впечатанное в мышцы предплечий, в память сухожилий, которые всё ещё были напряжены до дрожи.
В голове, холодной и ясной от шока, застучали вопросы, отскакивая друг от друга, как град по железу. С какой силой надо сжать? Какое давление, какое усилие нужно приложить к гибкому позвоночнику гада, чтобы не просто обездвижить, а переломить его? Инженерная часть моего прошлого ума пыталась подсчитать напряжение, прочность на излом, площадь захвата… и давала сбой. Эти расчёты не сходились с тем, что я видел. Мягкая детская плоть, неразвитые мышцы — они не могли быть источником такой силы. Это был факт. Абсурдный, нарушающий все законы, но факт.
Так, подождите. Пауза. Стоп-кадр.
Мыслительная машина, мчавшаяся по наклонной, вдруг наткнулась на простой, фундаментальный вопрос, который перечёркивал все предыдущие. Вопрос не о змеях, не о силе. Вопрос о базовых условиях.
А почему, собственно, у меня детские ручки?
Ледяная волна, от которой похолодело всё внутри, прокатилась от темени до копчика. Не эмоция — физиологическая реакция на катастрофу. Все обрывки данных, которые я до этого отчаянно игнорировал, внезапно сложились в единую, безупречную и чудовищную картину. Низкий, нависающий потолок, который теперь казался не просто низким, а огромным. Грубые лавки, бывшие не лавками, а горами древесины. Искажённый, неконтролируемый звук моего собственного голоса, который я слышал минуту назад. Сам масштаб всего вокруг. Он был не «таким», он был «другим». Потому что изменился не мир. Изменился я.
Я был маленьким.
В голове что-то щёлкнуло — тихо, но окончательно. Последний предохранитель. Мир не просто перевернулся. Он был выброшен за борт, а на его место водрузили этот — глиняный, дымный и абсолютно, бесповоротно чужой.
Тихий звук, полный чистого, неразбавленного изумления и первого проблеска осознания, сорвался с моих губ. Слова, как и прежде, вышли искажёнными, сплющенными незрелой артикуляцией, но теперь они несли не ругательство, а конкретный, адресованный вселенной вопрос:
— Я что, попал?
Тихий вопрос «Я дё бо ба?», прозвучавший в гробовой тишине комнаты, повис в воздухе, не получив ответа. Раз уж волшебство не сработало, а руки упрямо твердили свою немую правду, нужно было действовать. Пассивность в условиях информационного голода была худшей стратегией.
Я оглядел окружающую обстановку с новой, методичной тщательностью. Комната не просто была тесной и полутёмной — теперь я видел её детали.
Стены. Обмазаны глиной. Но обмазано не тяп-ляп, не грубыми комьями, а ровным, выверенным слоем. Рука мастера. Значит, моя новая семья не из самых бедных. Уже неплохо. Стартовый бонус — вещь очень полезная, хотя и сильно недооцениваемая в моей прежней жизни. Помнится, там, люди реально думали про старт из гаража на примере воротил бизнеса. «Ну, у него же получилось!» — убеждали они окружающих, — «Он ещё и колледж бросил». Вот, только, у этого самого легендарного «него» был тот самый стартовый бонус в виде богатых родителей. И гараж его был в частном доме, а не в промзоне. И бросил он Гарвард или Оксфорд, а не Заборостроительный колледж в Нижних Запупенках. Ладно, отвлеклись, смотрим дальше.
Мебели немного. Лавки вдоль стен. Дерево тёмное, почти чёрное от времени и рук. Никакого лака, никакой резьбы — просто обработанные и отполированные до блеска задницами за много лет использования. Значит, либо технический уровень общества невысок, либо мы всё же не на вершине пищевой цепочки. Но шкуры… Лавки и пол были покрыты шкурами. Не одной, не двумя. Они лежали повсюду, грубоватые, с вьющейся, свалявшейся шерстью. Я, конечно, ветеринар не настоящий, но это, похоже, овчина. Так что, отставить панику, семья, явно, состоятельная, если может позволить себе столько овечек перевести на одеяла. Значит, отара. Скот — богатство. Так что, я богат!
Свет проистекал из двух источников. Во-первых, маленькое квадратное отверстие под самым потолком. Без стёкол, без ставень — просто дыра в стене. Во-вторых, глиняные плошки с тёмным, густым маслом и плавающим в нём фитилем. Они стояли на грубых деревянных полках, вбитых в стену, и коптили низкие стропила чёрными, бархатистыми хлопьями сажи. Стропила. Я видел стропила. Балки, на которые, видимо, уложена кровля. Значит, чердака, утепляющего пространство над головой, нет. Климат, скорее всего, тёплый. Средиземноморский? Италия? Греция? Средняя Азия? Мысль кольнула, но я отогнал её, собирая факты.