Зика Гулуа – Сон (страница 9)
Каждый из нас делился своими ночными видениями — страшными, счастливыми, тревожными и безмятежными. Лишь я хранил молчание. Заметив это, один из ребят обратился ко мне:
– Сирота, что ж ты молчишь? Неужели тебе по ночам сны не снятся? Почему ты молчишь, когда мы делимся своими сновидениями?
И я совершил роковую ошибку. Преодолев свой страх, я поведал друзьям о своём сне. О золотистом небе, где царствовали чёрно-белые облака, где пылали два багряных солнца. О нечто, что я убил золотой статуэткой. О суде и приговоре. И о таинственном голосе, предрекающем мою судьбу. И о крике новорождённого младенца, моём крике, с которым я явился на этот свет, чтобы искупить грех, совершённый в незнакомом, но до боли родном мире.
Мой сон, словно брошенный в воду камень, вызвал бурю чувств среди моих друзей. Одни были в недоумении, другие, как оказалось впоследствии, приняли его слишком близко к сердцу. Время текло неумолимо, день сменялся днём, а ребята снова и снова возвращались к обсуждению моих ночных откровений. С жадным любопытством они предавались этим разговорам, пытаясь докопаться до истины мироздания, до самой сути человеческой души. Опасность, словно зловещая тень, начала сгущаться над нашими головами. Первым забил тревогу «Падший». Отводя меня в сторону, он прошептал:
– Сирота, сон твой — не к добру. Боюсь, беду он на нас навлечёт.
Тогда, в тот самый миг, я не придал его словам особого значения. Но «Падший» был удручён и встревожен моими рассказами. Он словно видел грядущее, чувствовал, как к нам подкрадывается беда.
«Малявка», этот неугомонный сорванец, чьи капризы и дурное поведение порой ставили его в неловкое положение, оказался более восприимчив к моим снам, чем кто-либо другой. Он принял их близко к своему одинокому сердцу. И в какой-то момент, постигнув в столь юном возрасте, что бегство из этой несчастной жизни приведёт его к любимой матери, он всё чаще стал говорить о том, что скоро покинет нас и отправится к той, в чьих объятиях так жаждал оказаться.
Мы не понимали, насколько он был серьёзен, и постоянно подшучивали над ним. Говорили, что если он посмеет отправиться к той, кого так сильно любит, то ангелы-хранители разгневаются и отдадут его душу во власть всесильного таинственного голоса, который превратит мальца в бизона или зайца, в которого будут стрелять пьяные охотники.
Учительница истории, словно гарпия, невзлюбила «Малявку» больше всех. Однажды, набросившись на него с очередной бранью, она вызвала в мальчишке бурю. Словесная перепалка вспыхнула, как порох. Озлобившись, она легонько стукнула его по голове, и тогда «Малявка», с отчаянием в голосе, прокричал:
— Если бы не ангелы-хранители, я убежал бы от вас!
Ослеплённая гневом, она выплюнула в ответ:
— Откуда у такого непослушного ангелы-хранители? Они давно тебя покинули!
Ей ли было знать, что творилось в его душе? Слова учительницы, словно ядовитые стрелы, вонзились в самое сердце. Вновь приняв пустые слова за истину, он разрыдался и, ослеплённый слезами, выбежал из класса.
Помню, в тот день солнце палило нещадно. Мы, словно мухи в сиропе, лениво сидели в беседке. Увидев «Малявку», мы дружно заголосили, словно стая голодных псов: жажда мучила, а идти за водой никто не хотел. Когда он подбежал, Роберт, с приторной братской угодливостью, попросил его сгонять за водой. В ответ «Малявка», словно грозовая туча, нахмурился и прошептал:
— Она сказала, что у меня нет ангела-хранителя… Сказала, что они давно меня покинули…
Но кто его слушал? Мы были поглощены своими взрослыми бреднями. Роберт продолжал клянчить воду, словно нищий милостыню.
«Малявка» кивнул, словно сломленный тростник, и побрёл прочь от нашей компании. Не пройдя и половины пути, он резко остановился, повернулся к нам и, надрывая голос, прокричал:
— Я иду домой, к маме!
И, словно испуганный зверёк, умчался в сторону учебного корпуса, растворившись в его стенах.
Мы же остались сидеть в беседке, как ленивые коты, обсуждая всякую чепуху.
«Ржавый», с циничной усмешкой, бросил слова в мою сторону:
— Сирота, куда ты пойдёшь, когда выйдешь из этих стен?
Я глубоко вздохнул и ответил:
— Не знаю… Смотря какое время года будет. Зимой я точно с места не сдвинусь.
«Хромой», огрызнувшись, добавил:
— Ещё кто нас спрашивать станет! Дадут ксиву в восемнадцать, да пинка под зад: «Гуляй, Вася! Хватит задницу в тепле на халяву греть».
«Косой», словно сплетница на базаре, затараторил:
— Слышали, «Очкарика» на ковёр вызывали! Говорят, его время подходит к концу… Говорят, к нам нового бургомистра назначают! Неужели я дождусь дня, когда этого хмуря спишут с листов истории нашего приюта? Слава тебе, Господи! Скорее бы этот день настал!
«Лапша», лениво пережёвывая что-то, вставил:
— Да это Гена Крокодил со второй группы за забор ушёл, старушку одну на кошелёк и пакет размотал.
«Косой», сгорая от любопытства, спросил:
— Поймали?
«Лапша», хохотнув, ответил:
— А то! В кошельке ни гроша, а в пакете курятина оказалась. Так этот дебил недалеко в овраге костёр развёл, где стал эту курятину на вертеле поджаривать. Его там и приняли, тёпленького.
«Косой», разочарованно вздохнув, пробормотал:
— А я губу раскатал, что «Очкарика» спишут в скором времени… А здесь какой-то Гена Крокодил всего лишь начудил.
Роберт, захныкав, вспомнил про воду:
— Пить охота! Куда этот малец подевался? Где он так долго?
«Ржавый», огрызнувшись, ответил:
— Хоть за самой смертью посылай!
«Падший», с видом просветлённого, изрёк:
— Через три года мне на волю… Пойду в монахи.
«Ржавый», усмехнувшись, ответил:
— Будешь грехи незнакомцам замаливать.
«Падший», с мечтательной улыбкой, ответил:
— Грехи грехами, а идти больше некуда. Зато точно под золотыми куполами моя голова не пропадёт, и кишки в порядке будут. Пожрать там всегда что найдётся. Слава Богу, мир не без добрых людей.
«Ржавый», махнув рукой, заявил:
— Далась тебе эта церковь! Одну тюрьму на другую сменять хочешь.
Все галдели друг на друга и общались, один лишь «Хромой», словно заворожённый, смотрел куда-то ввысь. Вдруг, испуганно прошептав: «Зачем он там?», он спрыгнул с перил и, во всё горло, закричал:
— Малявка! С крыши слезай, живо!
Мы, как один, повернули головы, куда указывал «Хромой». Сердца наши сжались от ужаса, кровь застыла в жилах. «Малявка» стоял на краю крыши. Мы выскочили из беседки, подбежали к углу здания и, обезумев, стали кричать.
— Сирота! Училка сказала, ангелов нет! Их давно нет! Роберт, я иду домой, к маме!
Роберт, перекрикивая всех, рявкнул:
— Тихо! Заткнитесь! (Обращаясь к Малявке) — Кто это сказал?! Тебе солгали! Ангелы никого не бросают! Вернись, маленький!
«Малявка» наивно:
— Учительница… Она не врёт.
Роберт, голос срывался, как порванная струна:
— Она ошиблась! Просто ляпнула! Дурак! Ты забыл, что будет, если уйти?! Они превратят тебя в зайца! На него будут охотиться! Стрелять! Ты умрёшь один!
«Малявка» задумался. По щеке скатилась слеза, чистая, как утренняя роса, голос дрогнул, полный невыносимой тоски:
— Ты врёшь… Ты не хочешь, чтобы я ушёл к маме… Сирота, скажи ты! Скажи, что ангелов нет! Мне надо знать!
Я, в порыве отчаяния, кричал, перехлёстывая себя, чувствуя, как от моего слова зависит его жизнь:
— Не смей! Ангелы никого не бросают! Ты ошибаешься! Они превратят тебя в зайца! Охотники тебя прикончат!
«Малявка», шепотом, полным последней надежды:
— Братцы, что мне делать?
Он, словно маятник, качнулся над нами, его крошечный силуэт заслонил солнце. Оказавшись перед выбором, он потерял опору — оступился, как я когда-то в том саду. Время остановилось. Он не кричал. Его маленькое тело склонилось в сторону пропасти и, беззвучно, полетело вниз.