Зика Гулуа – Сон (страница 11)

Его слова прозвучали как исцеляющий бальзам. Я встал и, впервые за долгое время, вышел на свежий воздух, где под лучами всемогущего солнца начал возвращаться к прежней жизни, к своей настоящей реальности.

Время шло. Лапша, осознав неразрывную связь с родной плотью, простил приемных родителей и вернулся в отчий дом. Ржавый не выдержал и сбежал из приюта. Роберта, по его просьбе, перевели в другой интернат, ибо он больше не мог выносить вид кроватки Малявки. Кровать, на которой спал мой друг, навеки закрепили за ним. Никто и никогда больше не ложился на нее, лишь яркие свежие цветы украшали ее по ночам, и я, глядя на них, успокаивался, надеясь, что мой брат обрёл покой и умиротворение.

Кошмары, терзавшие меня, отступили, но моя душа по-прежнему блуждала на границе миров, там, откуда приходят новорожденные и куда возносятся души умерших – в пространство, дорогу к которому можно было отыскать лишь в моих сновидениях.

Наконец, в один из дождливых дней, ко мне зашёл Очкарик, а следом за ним, словно тяжёлая поступь рока, вошёл монах. Очкарик вежливо кивнул и молча вышел за дверь.

Монах стоял передо мной в чёрной рясе, местами прошитой нитью серого цвета, а длинные волосы скрывала неряшливая шапка-ушанка. На истощённых скулах, сквозь рыжую бороду, проступали морщины горечи и утраченной надежды. Стрелки часов, висевших на стене, проделали несколько оборотов, но монах всё стоял, испепеляя меня тяжёлым взглядом, словно не зная, с чего начать разговор. Внезапно он снял с плеча мешок, достал из него свечу и, с трудом зажёг её от отсыревших спичек. Взяв свечу в руки, он охрипшим голосом начал читать молитву:

"Господи, дай мне силы рабу твоему Нигматы Ирикону спасти душу заблудшего и вернуть его на путь праведный. Дабы козни лукавого не терзали сердце мальчишки и отступили от столь юного, непорочного создания. Дабы душа раба твоего примирилась со своей смертной оболочкой и обрела умиротворение в сотворённом Тобой мире. Господи, брось свой взор на раба твоего и коснись своей божественной рукой до плоти его, чтобы он смог ощутить Твое присутствие, заботу и беспокойство, кому так необходима вера Твоя".

Нерешительно подойдя к моей кровати, монах поставил горящую свечу на тумбочку и, сменив молитву на разговор, обратился ко мне:

"Да пребудет с тобой Господь, юное дитя. Люди молвят, будто ты грех необратимый на себя взвалил, в смерти друга себя винишь. За это обречь себя на страдания, глаза по ночам не смыкаешь, а то и вовсе пробуждаться от сна не желаешь. Не ешь, не пьешь и даже говорить ни с кем не хочешь, будто язык тебе кто отрезал. Покайся, сын мой, и слово тебе даю, непременно полегчает, и душа твоя, быть может, успокоится".

-- Я ждал вас, святой отец, – ответил я.

-- Дай я угадаю, тебя кто-то известил о моём приходе. Это к лучшему, значит, не придётся иные слова подбирать, чтобы прикоснуться к твоему сердцу. О снах твоих мне известно, а случившееся беде я тоже знаю. Почему я здесь? Знаю, что в глубине своей юной души ты задаёшься этим вопросом, я отвечу. Я здесь, потому что сам Господь меня послал, а вдруг случится так, что и вправду смуту твою отогнать сумею, и пока есть надежда на слабый луч света, я буду там, где мне и положено быть".

-- Спасибо вам, святой отец, я ценю вашу заботу, но меня сейчас больше беспокоит не моя участь.

"Я понимаю твое беспокойство, но то, во что ты уверовал – огромная ошибка. Жизнь по определению не может быть тюрьмой. Жизнь – это самое удивительное и дорогое, что есть у человека, это дар Всевышнего. Оглянись, неужели высокие деревья и птицы, сидящие на их ветвях, – это тюрьма? Земля, по которой ты ступаешь, вода, чем ты утоляешь жажду, пища, которую ты вкушаешь, – это все дар Господа нашего, и со словом Его нужно этот дар по имени жизнь принять. Каким бы он горьким и порочным ни казался".

На мрачном и озабоченном лице монаха проскользнула незаметная улыбка, и, не показывая вида, довольствуясь тем, что всё же смог закончить уготованный рассказ строго по сценарию, он впал в некое оцепенение, предчувствуя бурю в возникшей тишине.

Пауза была столь велика, и, убедившись, что батюшка ожидает от меня слов больше, чем ему хотелось сказать в мой адрес, я воспользовался данной обстановкой и начал говорить то, что должен был ему сказать:

-- Принять так же, как и вы? Вы не смогли принять то, что было уготовано вам от вашего Господа. Много лет тому назад вы сбежали из собственного дома и от стыда и позора укрылись под одеянием монаха. Помилуйте, батюшка, вы ушли не дальше меня, мы оба изгои на этой Богом забытой земле.

Мои слова заставили пошатнуться отца Ирикона. В его тяжелом взгляде погас огонь надежды, а душу охватила смятение. Будучи в таком состоянии, он не понимал, откуда мне известно о его прошлой жизни. Часы на стене все продолжали бежать, а монах стоял сжатыми кулаками и поникший головой. И всё же, набравшись смелости, он сумел выдавить из своих уст лишь несколько слов:

"Кто ты? Бес или ангел? "

Понимая, что состояние святого отца ухудшается с каждым ударом часов, я немедленно стал отвечать на вопрос:

-- Я ждал вас, святой отец. Как вы знаете, мои сны не такие, как у всех, я могу там жить, как наяву. Вы спрашиваете себя, откуда мне известно о вашей прошлой жизни? Рассказал мне старик, кто назвался Ерёмой, бородатый, замученный временем старик. "Маруся оклеветала тебя, вернись домой", – повторял он раз за разом. Ему очень плохо, и он застрял между двух миров, а его несчастное тело будет омывать хмурое облако, до поры до времени, пока вы, святой отец, не поправите ошибки, допущенные вами в прежней вашей жизни.

Лицо священника побледнело от услышанного, страх окутал его сознание. Он отказывался верить в то, что ему сказал мальчик, но вдруг капля слезы, сорвавшаяся с век, покатилась по щекам и в мгновение скрылась в густой бороде, оставив лишь мокрый след грустных и печальных глаз. Он впал в уныние и долго молчал, жалея лишь о расстоянии, отделявшем его от настоящего и прошлого, где он когда-то совершил непоправимую ошибку. Вдруг именно здесь, на этом месте, ему захотелось повернуть время вспять. Душа, омрачённая мраком, давала надежду быстрому стучавшемуся и возрождающемуся сердцу. Сделав несколько тяжелых вдохов и собрав все оставшиеся силы, он разжал кулаки, после чего начал говорить:

Прошлое свое я вспоминать не люблю и с большой тяжестью на сердце с этим живу. Откуда, по правде, ты про жизнь истинную в прошлом моём ведаешь — я не знаю. Дабы всё прояснить об истории своей, считаю делом чести поведать тебе то, о чём ты посмел мне напомнить. Имя моё Нигмат, по отчеству — Васильевич, но на деле батю Ерёмой величали, и об имени родном мало кто на свете знал. Родом я из маленькой деревушки, где всего проживало пять сотен душ староверов, и наша семья была одна из них. В этом одеянии монаха я нашёл приют, но так и не обрёл покоя — даже стоя на алтаре божьем, раны прошлого по сей день кровоточат.

Отец мой угас, когда мне едва минуло пятнадцать зим, а облик матери, отдавшей жизнь за мою, я знал лишь по блеклой фотокарточке — печальный привет из небытия. Одинокий, как былинка в поле, я жил, как мог, как Бог велел: потом и кровью добывал хлеб насущный от зари до заката, от посева до жатвы. Добрые люди, словно ангелы-хранители, делились последним — за что им поклон до самой земли-матушки. К семнадцати годам я стал мужиком, закалённым ветрами и невзгодами, пахал землю, не зная усталости, пока солнце не валилось за багряный горизонт.

И вот, после осенней страды, на сенокосе, словно видение, явилась она — девушка из соседней деревушки, что стояла верстах в двадцати от нашей. С первого взгляда, как магнитом, потянуло меня к ней, будто к родному человеку, к той, что предначертана судьбой. Любовь вспыхнула, как искра в сухом сене, и расстаться мы уже не могли. Вскоре я привёл её в свой дом — с округлившимся животом, полным новой жизни, — и стали мы жить, как в сказке, с трепетом и нетерпением ожидая рождения нашего дитя.

Однажды, морозным утром, моя возлюбленная поехала в дом своей матери. Проводив её, я долго стоял на веранде, вдыхая свежий воздух наступившего дня. Радость моя была полна — до той поры, пока в суровую зимнюю пору, когда мела метель, не ворвалась в мой дом тётя Маруся, словно фурия из преисподней.

— Ты что, окаянный, другую жену не мог найти — именно на этой вздумал жениться? ! — закричала она, меча громы и молнии, словно бес вселился в неё. Все мои попытки успокоить её разбивались о стену безумия.

— Не пара она тебе! Отправь её немедля домой, иначе гореть тебе в геенне огненной за союз с ней! — твердила она, как заведённая. — Верни её матери, пока нам всем худо не стало!

Я был взбешён. В здравом уме я пытался объяснить ей, что не откажусь от своей любви, даже ради родной тётки. И тут, как гром среди ясного неба, прозвучали слова, ставшие началом всех моих бед, превратившие меня в изгоя:

— Верни её, Нигматушка! Христом Богом тебя прошу — верни её матери! Сестра она тебе по крови отцовской! Верни, пока отпрыск у вас не появился!

— Как сестра? — воскликнул я в безумии. Меня словно парализовало. Страх сковал мой разум.

— Сестра она твоя! — твердила окаянная старуха. — Наталья, мать её, нагуляла твою возлюбленную шестнадцать лет назад. Неужели отец не рассказывал тебе об этом, чтобы оградить от греха лютого?