Зика Гулуа – Сон (страница 8)

– Не могу, теперь я за тебя в ответе и за имя твоё. Давай выберем, какое тебе больше всего нравится.

После чего он стал перечислять имена. Я остановился на Иннокентий. Затем он начал перечислять фамилии, и я, не раздумывая, выбрал Жданова. «Очкарик» улыбнулся и воодушевлённо произнёс:

– Негоже быть с именем и фамилией, а без отчества. Так уж и быть, понравился ты мне, и потому отчество тебе дам своё.

Вот так я стал Ждановым Иннокентием Николаевичем. «Очкарик» подошёл ко мне, пожал руку и произнёс:

– Рад знакомству, молодой человек.

С этими словами «Очкарика» я нашёл свой дом, в котором впервые в жизни обрёл друзей, перед которыми дал обещание, что больше никогда не стану спасаться бегством.

Вскоре я влился в юный коллектив.

До этого момента я был обделён общением со сверстниками и не понимал многих вещей, о которых они говорили. Но после недолгого промежутка времени всё встало на свои места, и меня уже было трудно выделить из малолетней толпы.

Самого старшего из нашей толпы звали Роберт. Он остался один несколько лет тому назад. Родители Роберта были военнослужащими и погибли на чужой войне в далёкой и незнакомой стране, выполняя интернациональный долг. Оставшись один, он так и не сумел найти общего языка со своими близкими родственниками, вследствие чего оказался в приюте для детей.

Следующего все звали «Падшим». Несмотря на столь удручающую кличку, он был самым умным из нас. О своём прошлом «Падший» не рассказывал ни слова; наверное, ничего хорошего в истории его жизни не было, потому он твёрдо решил забыть своё прошлое ради настоящего, в котором он жил, и будущего, куда «Падший» смотрел с добрыми и воодушевлённый ми надеждой глазами.

Третьего все кликали «Хромым». «Хромой», в отличие от «Падшего», с радостью вспоминал свою прошлую жизнь. Родители его пьянствовали. Пока однажды не случился пожар, и барак, в котором они обитали, сгорел дотла, забрав с собой и его родителей. «Хромой» до последнего пытался спасти хоть кого-то из них. «Хромой», мальчишка с сердцем льва, пытался вырвать их из огненной пасти, но пламя было сильнее его детских рук. Когда же жар лизнул его кожу, он прыгнул в ночь, разбив окно, раздробив кость ноги, словно хрупкий лёд. Врачи колдовали над ногой, но та стала короче на два сантиметра — клеймо «Хромого», печать трагедии на его судьбе.

«Косой» носил репутацию бунтаря, с душой, израненной ненавистью к стране Советов. «Очкарик», блюститель порядка, грозился бросить его в объятия милиции, но «Косого» не пугали ни нравоучения, ни тюремные стены. Его прошлое было тайной, но ярость к «красной звезде» горела в нём ярче пламени. Он рвал полотно флага, словно сердце врага, своим верным перочинным ножом. И всё же, за этой маской анархии скрывался парень с широкой душой — делился последней крошкой, последней заначкой, словно грабил сам себя, чтобы одарить других.

«Ржавый»… Имя, словно клеймо, запечатанное к его внешности. У него была рыжая шевелюра и лицо, усыпанное прыщами — карта боли, которую он пытался стереть, выдавливая гнойники по вечерам, вызывая бурю в комнате. Его прошлое — болото, где родители, вечно пьяные, топили его в слезах и обидах. Однажды «Ржавый» выбросил отца из окна, словно ненужную вещь. К счастью, первый этаж смягчил падение, но этот поступок стал ключом к новой жизни — детскому приюту. Здесь, в стенах приюта, он нашёл тишину, избавление от кошмаров пьяных криков, что терзали его ночи.

«Лапша»… Прозвище, данное за любовь к макаронам. В его прошлом, казалось бы, нет трещин. Родители живы, здоровы, но «Лапша» бежал из дома, словно от чумы, не объясняя причин. Побег за побегом, пока его не схватила милиция. «Они мне не настоящие родители!» — вырвалось у него. Правда, словно гром среди ясного неба, обрушилась на его голову. Он — приёмный сын, взращённый в любви и заботе. Но «Лапша» был непреклонен. Он забил на них, пополнив ряды нашей компании. Приёмные родители осаждали его, приносили лакомства, умоляли вернуться, но «Лапша» был глух к их мольбам. Он жаждал найти своих «настоящих» родителей, словно искал потерянный рай.

«Малявка»… Самый юный, любимый всеми. Ему было всего пять-шесть лет, и прошлое его было чистым листом. Он помнил только маму, её нежный образ, её любящий взгляд. Ночами она приходила к нему во снах, и тогда, сквозь пелену грёз, он шептал четыре заветных слова: «Мама, я тебя люблю».

Вечером, когда команда «отбой» погрузила нас в полумрак, над нашими головами забрезжил тусклый свет, и завязалась недетская беседа.

Роберт, с укором в голосе, словно зачитывая приговор, произнёс: – «Лапша», зачем ты гонишь тех, кто принял тебя, обогрел? Они же любят тебя, хотят стать твоей опорой.

«Лапша», огрызаясь, словно дикий зверь, загнанный в угол, нехотя стал отвечать: – Какое тебе дело до моей семьи? Я ищу свою, настоящую кровь!

В голосе его звенела сталь, готовая обрушиться на любого, кто встанет на пути.

Роберт, с мудростью, выкованной годами скитаний, стал развивать возникший в небытие разговор: – Странный ты, «Лапша». Нам идти некуда, а у тебя есть дом, есть те, кто заменили тебе родителей. Пусть не родные по крови, но любящие сердцем. Знаешь, что я думаю? Даже если ты найдёшь этих, настоящих, которые дали тебе жизнь, если они ещё дышат этим воздухом… Что ты им скажешь? «Здрасьте, мама и папа, я — ваш потерянный сыночек!» Нет, друг мой, твои родители — те, кто ищет тебя, кто ждёт твоего возвращения, а не те, кого ты пытаешься выкопать из пыли прошлого.

«Лапша», погружённый в пучину раздумий, молчал так долго, что тишина наполнилась гулом, словно в ушах после взрыва. Казалось, всё вокруг замерло, уснули вечным сном. Но вот, наконец, из этой бездны молчания вырвался хриплый ответ:

– Легко тебе говорить, попробуй сам побывать в моей шкуре.

В прошлый Новый год к отцу пришли его дружки, праздник отмечать. А он, как всегда, в запое — неделями не просыхал. Не подумайте плохого: в таком состоянии он и мух не обидит, грубых слов не скажет.

Сидели они, разговаривали, и один из них давай его стыдить: – Завязывай, мол, с этой отравой, до могилы так дойдёшь.

А отец ему в ответ — резко:

– Да поймите вы, я пью не от радости, а от обиды! Чем я Бога прогневил, что не могу своего ребёнка иметь?

А я стоял за дверью, и каждое слово, как кинжал, в сердце вонзилось. Тогда я и понял — я просто подкидыш. Понимаете? Чужой я им, и они мне чужие.

«Хромой» вздохнул, словно поднимая неподъёмный груз: – Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, братец. Я тебя понимаю. Мне тоже приходилось слышать такие слова, только не из-за двери, а прямо в глаза родителям смотреть. И вот, их больше нет, и вроде бы всё должно наладиться, да только не тут-то было. Ни дня не проходит, чтобы я о них не вспоминал. Жаль, что тот пожар их души унёс. Мы с тобой похожи, «Лапша». Только разница в том, что у меня были свои родители, пусть и нелюбимые, а у тебя — чужие, но любящие. Поверь мне: как ни крути, конец один будет. Потеряешь — и совесть тебя сожрёт.

И снова тишина… Только «Малявка» ворочается в своей кроватке, скрипит ею, нарушая это кладбищенское спокойствие.

«Лапша», словно ища спасения в чужих советах: – А вы бы что сделали на моём месте?

Снова голос разорвал тишину, обращённый ко всем и ни к кому конкретно.

«Ржавый», с ядовитой усмешкой: – Да чтоб я ваши лица век не видел! Спал бы сейчас в мягкой постели, смотрел «Спокойной ночи, малыши», и не думал бы, как этого поросёнка Хрюшку на вертеле жарить.

Комната взорвалась хохотом — оглушительным, раскатистым. А потом снова тишина, и сон, глубокий и безмятежный, окутал нас глубокой ночью.

– Уловив перемену в тоне рассказа, мягко прервала его: – Ваша жизнь начала налаживаться. В тот момент вас не тревожили сновидения? Или вы стали ощущать вкус жизни, доселе вам незнакомый? Настоящий вкус рассвета, усталость, приходящую с днём, и сладость ночного отдыха? И, конечно же, друзья, чьи истории доказывали, что вы не один несёте бремя тяжести человека?

Сирота, с ноткой светлой грусти в голосе, стал отвечать: – Вы правы, доктор. Жизнь действительно начала налаживаться. Мне нравилось в нашем общем доме, и я встретил там настоящих друзей, о которых буду помнить до последнего вздоха. Всё шло хорошо… Пока не случилось страшное. Я осмелился приоткрыть дверь в потусторонний мир, заставил моего любимого друга и брата прикоснуться к смерти…

– Вы меня пугаете. Что случилось?

Как вдруг, из уголка глаза робко скатилась слеза, и на миг он словно растворился в себе. Боль, которую мы невольно затронули, так и не была залечена временем. Молчание заполнило кабинет, густея, словно патока. Пять долгих минут я терпеливо ждал, когда он вернётся в нашу реальность, но вместо этого, с невыразимой тяжестью в голосе, он продолжил рассказ о своей жизни.

– В тот вечер, в актовом зале, наша дружная компания утопала в смехе и шутках. Неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, веселье переросло в откровения о снах, что ночами спускались в лабиринты нашего сознания.

«Малявка»: Непостижимо, я стоял на краю пропасти, а внизу, словно драгоценные самоцветы, цвели диковинные цветы, и за ними ухаживала моя любимая мама.

«Падший»: «Тебе везёт, малец, — проскрежетал он, — ко мне отец приходит во тьме, пряча своё истинное лицо. Он всегда молчит, будто воды в рот набрал. Да и поделом ему. Даже если бы он заговорил, я бы не проронил ни слова в ответ».