Зика Гулуа – Сон (страница 7)

— Она манит меня, доктор, — шептал он, — как светлячок в мраке ночи.

В его рассказе реальность переплеталась с бредом, как корни старого дерева, уходящие глубоко в землю и переплетающиеся с гниющими останками. Он был пленником своего разума, узником собственных кошмаров, обречённым вечно блуждать по лабиринтам своего подсознания. Я слушала его с особым вниманием, пытаясь разглядеть здоровый росток среди сорняков безумия, надеясь отыскать ключ к исцелению этой израненной души. Не желая накалять и без того напряжённую атмосферу, я любезно попросила Сироту вернуться к рассказу — к моменту, когда у окна незнакомой хаты маячила фигура пожилой женщины. Это помогло бы сбить фокус с его мистических теорий о смерти и вернуть его в хронологию событий, его жизненного пути. С готовностью приняв мою просьбу, он продолжил непринужденно излагать историю своей жизни.

— Моя жизнь – это симфония боли, – прохрипел он, – написанная безумным композитором и исполненная оркестром отчаяния. Но даже в самой мрачной мелодии можно услышать отголоски надежды, пусть и призрачной, словно луч света, пробивающийся сквозь грозовые тучи.

ПРИЮТ

– Да будешь ты благословен, Отец Небесный, что извлёк отрока сего из царства теней! – восклицала она, и слова её звучали как погребальный звон по ушедшему и ликующая песнь о воскрешении.

Перекрестившись трижды, она, словно ища защиты у высших сил, потянулась той же рукой за рубаху и извлекла нагрудный деревянный крест, почерневший от времени и молитв. Прикоснувшись к нему губами, словно к источнику жизни, она, улыбаясь (улыбкой, пробившейся сквозь морщины, как луч солнца), подошла к кровати. Присев на стул, она нежно взяла меня за руку, и тепло её ладони отозвалось во мне робкой надеждой.

– Кто ты, мальчик, и как оказался погребён под грудой земли и песка, где тебя обнаружил мой брат, шедший тем берегом к месту своего удилища? – спросила она, и в глазах её плескалось сочувствие.

Несмотря на шквал вопросов, я не сумел выдавить из себя ни слова. Горло пересохло от долгого изнурительного бега, а язык прилип к нёбу. Проницательная старушка, поняв, что я не желаю говорить, словно добрая фея, принесла в постель благоухающую еду и в безмолвии оставила меня наедине с одиночеством.

На рассвете в хату вошёл милиционер, словно непрошеный гость, в сопровождении женщины, чьё лицо казалось неподвижным, каменным. Она принялась допрашивать меня о моём происхождении.

– Кто твои родители, и где твой дом? – спрашивала она, но я по-прежнему молчал, словно рыба, выброшенная на берег, боясь снова угодить в лапы цыганского барона, о связях которого в милиции мне, как эхо, напоминали слова ушедшего на небеса старика.

Не дождавшись ответа, они, словно хищники, набросились на свою добычу: усадили меня в автомобиль и в сопровождении женщины уехали в неизвестном направлении, оторвав меня от уютного и тёплого очага и доброй старушки, чей силуэт всё дальше удалялся и наконец растворился вдали стоявшего на краю света хутора.

Дорога тянулась бесконечно, словно река времени, и заняла почти весь день. К вечеру наш автомобиль, подобно загнанной лошади, въехал во двор обветшалого трёхэтажного здания. Внутри меня посадили за стол, вкусно накормили, а после, без всяких допросов, проводили в комнату, где стояла кровать. Указав на неё пальцем, мне приказали ложиться спать. Дверь захлопнулась, и я остался один в комнате, погружённый в тусклый свет, словно в ожидании неизбежного. Несмотря на утомительный день, я ворочался на неудобной койке, как червь на крючке, размышляя о тревоге, терзавшей сознание, о месте, в котором оказался не по своей воле, и о людях, в чьи руки я угодил. Ночь та была самой долгой, словно вечность, поскольку я не желал приближать восход солнца. Но под утро мой организм, словно сломленная ветвь, не выдержал, и я внезапно провалился в сон, где ко мне в последний раз явился мой старик. Со счастливым выражением лица он, будто ангел-хранитель, не решался сказать что-либо, лишь под конец тихо, шепотом, прошептал на ухо:

– Вставай. Тук, тук, – и я проснулся, словно от удара молнии.

Через минуту раздался стук, и дверь комнаты приоткрыла рука человека, чьё лицо не выражало ничего, кроме вежливости. Он попросил меня пойти за ним. Пройдя через коридор, мы оказались в комнате, где меня уже ожидала та самая женщина, с которой я приехал. Она сразу же принялась донимать меня вопросами, пытаясь вытянуть хоть слово. Несмотря на натиск и угрозы, я по-прежнему был глух и нем.

Разочаровавшись, она кивнула в сторону того самого человека, который сопроводил меня, и без лишних слов покинула комнату. Дверь закрылась неплотно, и через щель я стал слышать разговор незнакомца и этой женщины.

– Что будем делать? – задала она вопрос.

После недолгой паузы прозвучал ответ:

– Может, он чего-то боится?

– Не знаю. Надо его определить в интернат, а там, если родители найдутся, будет хорошо.

– Я займусь этим вопросом. Постараемся на время пристроить куда-нибудь.

Услышав слово «интернат», я содрогнулся, словно от ледяного прикосновения. Я слышал, что там с детьми обращаются плохо, издеваются, и потому начал выстраивать план побега из этого незнакомого места. По воле случая, фортуна снова встала на мою сторону. Следуя за незнакомым, но приятным человеком, я оказался в буфете, где меня сытно накормили. После меня проводили в машину скорой помощи и отправили в больницу. Врач, осмотрев меня, увидел синяки и побои на теле и принялся допрашивать сопровождающего. После долгого разговора было решено оставить меня в больнице на обследование и лечение, чем я и воспользовался ночью. Спустившись в туалет на первом этаже, я сиганул через окно на улицу и, будучи незамеченным, сумел найти проход в ограждении и снова оказался на свободе.

На улице я чувствовал себя как рыба в воде, поскольку не представлял жизни без открытого неба над головой. Блуждал по лабиринту из бетона и стекла много месяцев, оставаясь в пределах города и не пересекая его границы. Бродил так до той поры, пока не был пойман за воровство тонко порезанного чёрного хлеба. Вследствие чего я опять оказался в руках милиции, где на этот раз суд постановил отдать меня на попечительство государства, приказав конвоировать беспризорника в городской детский приют.

В студёную зимнюю погоду милицейский «бобик» заехал во двор детского дома. Со скрипом открылась задняя дверь, и передо мной предстал толстый и грубый милиционер, чьё лицо было непроницаемо, как лёд.

– Выходи, сопляк, да поживее, времени в обрез, – скомандовал он.

Спрыгнув с машины, я оказался на мёрзлом снегу. Ветер, дувший в спину, пронизывал насквозь, поскольку одежда была рваной, а ботинки на ногах так и просились на починку.

– Чего стоишь как вкопанный, околеешь ведь. Давай живее топай за мной, пока по шее не получил.

Так, нехотя, я поплёлся по заснеженной дороге вслед за толстым и грубым милиционером. Приблизившись к серому зданию, мы вошли внутрь, поднялись на второй этаж и оказались в коридоре, стены которого были окрашены в бело зелёный цвет. Постучавшись в один из многочисленных кабинетов, послышался твёрдый командирский голос:

– Да, войдите.

Со скрипом двери, открытой рукой толстого милиционера, началась моя новая жизнь.

– Ну конечно, я вспомнил! Доктор, я вспомнил своё имя, которое мне дал «Очкарик», перед которым я предстал в том кабинете.

Волнуясь, Сирота прервал свой рассказ и обратился ко мне. Я, в свою очередь, не смел сбивать его с ритма, вслух выразил восхищение, после чего он продолжил историю своей жизни.

– Вот видите, моей радости нет предела, теперь я смогу вас называть по имени.

– Предела нет даже у смерти. Доктор, я вспомнил. Когда дверь приоткрылась, толстый милиционер вежливо произнёс:

– Разрешите войти, товарищ директор.

Откуда без промедления послышался ответ:

– Товарищ капитан, прошу вас, проходите.

С этими словами я оказался перед худощавым и лысоватым человеком в очках, который обречённо произнёс:

– Я вижу, вы не один.

На что послышался более воодушевлённый ответ капитана:

– Так точно, вот постановление суда.

Достав из кармана запечатанный конверт, милиционер положил его на стол «Очкарику» и тем же радостным голосом добавил:

– В общем, к вам определили.

«Очкарик», взяв конверт в руки и кивая головой, с улыбкой на лице ответил капитану, но глядя мне в глаза:

– Хорошо, что определили. Добро пожаловать в наш общий дом, молодой человек.

После чего довольный сотрудник в форме, пожав руку «Очкарику», а заодно легко похлопал меня по шее и пожелал удачи, с тем же скрипом двери исчез из вида, оставив меня одного в компании полного забот человека.

«Очкарик» пристально оглядел меня проницательным взглядом. Затем, взяв ножницы, он разрезал конверт и стал вчитываться в изложенные на бумаге слова, одновременно задавая мне вопросы:

– Давно по улицам ходишь?

Я ответил, что давно, сколько себя помню.

– Здесь имя не указано. Звать тебя как?

Мой ответ был прост: я безымянный, у меня его никогда не было. На это «Очкарик» с тяжестью на сердце ответил:

– Ничего, не имя делает человека, а его поступки. Ты согласен со мной, малец?

Я лишь с робостью кивнул головой и попросил его отпустить меня на волю. Но его ответ был таким, что я почувствовал в нём надежду на будущее: