Зика Гулуа – Сон (страница 3)

— Я очень рада, что болезнь отступила так неожиданно быстро. Такое бывает очень редко, или когда недуг наступает впервые. Но как бы там ни было, нам нужно воспользоваться этим шансом и закрепить ваш рассудок в нужном русле. Вы упоминали о головных болях. Они беспокоили вас до того, как вы потеряли память?

— Нет, раньше не беспокоили.

— Отлично. Простите, что затрагиваю личный вопрос, но для нас сейчас важна любая мелочь. В анкете написано: «Тот, у кого нет имени». Означает ли это, что у вас на самом деле нет имени, или же это просто техническая ошибка, допущенная нашим учреждением при вашей регистрации?

— Это не ошибка. У меня нет имени, потому что никто не дал его мне. Я рос один и своих родителей никогда не видел.

— Я должна знать. Как мне к вам обращаться?

— Меня все с детства звали Сиротой. Зовите меня и вы так.

— Как вам будет угодно. Ответьте, вы когда-нибудь слышали посторонние голоса? Быть может, кто-то с вами разговаривает?

— Вы ведь об этом спрашиваете, доктор: разговариваю ли я сам с собой?

— Простите мне мою неучтивость. Вы правильно поняли мой вопрос.

— Нет, доктор. Посторонних голосов не слышу и не разговариваю сам с собой.

— Очень хорошо. Может, у вас есть какие-либо жалобы на своё здоровье: помутнение в глазах, шум в ушах, боли в запястьях? Ответьте, вас что-нибудь беспокоит?

— Спасибо, доктор, за заботу, но моё здоровье меня не подводило.

— Извините меня, пожалуйста. При поступлении на вас была больничная роба. Вы не помните, может, лежали в больнице недавно?

— Не припоминаю такого, доктор.

— Меня ещё интересует: помните ли вы дни своей юности или же эпизод жизни из недалёкого прошлого?

— Я всё помню, доктор, и был крайне удивлён, когда врач сообщил, что я впал в беспамятство.

— Так давайте мы с вами всё и выясним. Прошу вас отнестись с пониманием к вопросам, которые я буду вам задавать.

— Разумеется, я всё пойму.

— Вам известно, какой сегодня день недели, число и месяц?

— На дворе начало лета, первые числа июня. Вторник, кажись. Или это не так?

Он был не уверен в ответе, именно поэтому задал встречный вопрос. Но деваться было уже некуда. На улице стояла глубокая осень, которая начинала передавать права наступающей холодной зиме. Пациент действительно потерял память. В беспамятстве он находился более чем существенное время: как минимум четыре месяца, максимум шесть месяцев. Чем дольше я тянула с ответом, тем сильнее в его глазах иссякал свет надежды. Он осознавал, что всё далеко не так, как ему хотелось.

— Конец ноября. Послезавтра — первый день зимы.

Я попыталась произнести эти слова без жалости. Не знаю, как у меня это получилось, но Сирота стал понимать, что его не было на этой планете достаточно долгое время. Приняв правду такой, какая она есть, он с достоинством отнёсся к действительности и, медленно покачивая головой, продолжил наш разговор.

— Значит, это правда. Меня не было на этом свете достаточно долго.

Я не хотела затрагивать время, когда он ничего не помнил. Но я должна была прояснить ситуацию. Сейчас меня интересовала причина болезни, которую я смогла бы обнаружить только в истории его прожитых лет.

— Значит, правда. Вы большой молодец. Приняли это как настоящий мужчина. Я врач, а вы мой пациент, но я хочу, чтобы мы стали друзьями. Мы должны довериться друг другу.

— Если дела обстоят так плохо, разумеется, я сделаю всё, что в моих силах.

— Мы будем идти постепенно и начнём с дней вашей юности. Если что-то помните, что-либо из далёкого прошлого, какие-нибудь эпизоды вашей жизни, когда вы были ребёнком, расскажите.

Сирота, к удивлению, прекрасно помнил своё детство. Без особых раздумий и колебаний он стал приоткрывать занавес своей удивительной и в то же время непростой, тяжёлой жизни.

БАРОН

Моё детство было пропитано одиночеством, так как я никогда не ощущал заботы и тепла близких. В этом бесконечном городе я скитался, словно потерянный, жаждущий хоть какой-то защиты. Развалины старых садов с полуразрушенными постройками становились моими временными убежищами. В них я находил старые вещи, которые, пусть и не давали настоящего уюта, все же служили своеобразным щитом от непогоды.

Когда наступала зима, я искал укрытие понадёжнее, где можно было спрятаться от ветра, холода и суеты — место, где я мог хотя бы на время забыть о своей тоске. Тёплый поток от трубы дарил иллюзию уюта. Я представлял себе иную жизнь, полную любви и заботы, с близкими и собственным домом. Но наступившее утро неизменно вытаскивало меня из грёз, напоминая о суровой реальности: пустом животе и лютом холоде, которые заставляли снова и снова бродить в поисках хоть какой-нибудь пищи.

Независимо от того, в каком заведении я оказывался, мой голод всегда находил удовлетворение. Повара, словно сговорившись, оказывались отзывчивыми и добрыми людьми: они всегда протягивали мне руку помощи, угощая и снабжая необходимыми припасами. Такое отношение сопровождало меня до самой весны. Но однажды, в одном из мест, где я был частым гостем, меня встретили не с привычной доброжелательностью, а с намерением поймать.

Двое мужчин и молодая женщина, без тени вежливости, открыто объявили меня беспризорником и попытались задержать. Я сумел вырваться из их рук, ловко освободившись, и скрылся, лишь изредка улавливая вдали отчаянные, постепенно стихающие крики преследователей. Время от времени ветер приносил обрывки фраз:

— Куда бежишь, негодник? Мы ведь плохого тебе не желаем! Вернись — в интернат пойдёшь!

Но я бежал всё быстрее и быстрее. Оторвавшись от погонщиков, я удалялся от города дальше, чем мог.

Путь мне преградила река. Дойдя до неё, я остановился и стал обустраиваться на новом месте, устье маленького ручья. Я построил шалаш из веток и впервые в жизни обзавёлся собственным домом, в котором прожил до середины лета.

Научившись ловить раков в норах у песчаного берега, я утолял голод. А к лету, в часе ходьбы от моего лагеря, я обнаружил ухоженный и плодоносящий фруктовый сад. На деревьях росли сочные яблоки и потрясающе вкусные груши, чей аромат я, кажется, чувствую до сих пор. Но с каждым днём ко мне тихо подкрадывался час расплаты. В очередной раз, встав на истоптанную тропу, я отправился утолять утренний голод. Я проскочил через дыру, проделанную в колючем заборе, и тут же очутился на своём любимом дереве, ветви которого ломились от изобилия плодов. Не успел я дотянуться до приглянувшейся груши, как внизу послышался грубый голос:

— Мерзкий, гадкий воришка! Попался!

Кинув взгляд вниз, я увидел стоящего под деревом бородатого человека. В руках он держал ружьё. Взведя курок, он нацелил оружие в мою сторону. От страха я неловко переставил ногу с ветки на ветку, поскользнулся и, сорвавшись с высоты, без сознания рухнул на землю.

Не знаю, сколько времени прошло с той минуты. В сознание я пришёл от жуткой боли, пронзивший всё тело с головы до ног. Казалось, будто кто-то избивал меня, отчего кости выворачивались наружу. В ушах стоял оглушительный шум, словно в голову со всех сторон забивали гвозди.

Мне было плохо и очень страшно. Вокруг стояла сплошная темнота, из глубины которой доносился хриплый лай собаки. Я попробовал перевернуться со спины, чтобы встать, но все усилия оказались тщетными: правая нога была скована цепью, звенящей при каждом движении. На этот звук откликнулся тяжёлый топот сапог. Дверь скрипнула, и зажёгся свет.

Передо мной предстал тот самый бородатый человек. Он приблизился на несколько шагов, присел на корточки и спокойным голосом произнёс:

— Бог свидетель, если бы ты не свалился с того дерева, лежать тебе сейчас в сырой земле. Но там, на небесах, распорядились иначе. Пусть будет так, как им угодно. Живи и помни, благодаря кому ты всё ещё ступаешь по этой грешной земле.

Так я стал пленником. Мальчишка оказался в рабстве у цыганского барона по имени Ромулу.

На следующее утро, со скрипом той же двери, ко мне зашёл цыганёнок, возрастом ненамного старше меня. Достав из кармана ключи, он стал неуверенно отмыкать кандалы на моей ноге. Спустя некоторое время, справившись с замком, он горделиво и в приказном тоне произнёс:

— Вставай.

Я поднялся и выпрямился во весь рост. К его удивлению, я оказался выше. Разозлившись, он ударил меня по голове и презрительно пробурчал себе под нос:

— Негоже батраку на хозяина свысока смотреть. В моём присутствии ты будешь в коленях изгибаться, чтобы твоя голова была ниже моей.

Он снова ударил меня для ясности, и я тут же согнул колени, став ниже его.

— Ступай за мной, воришка, — удовлетворённо бросил он.

Выбора у меня не было. С болью, охватившей всё тело, я, словно калека, поплёлся за ним. Мы вышли во двор. Когда я ступил босыми ногами на сырую от росы траву, мне стало легче. Ощущая влагу на измученных пятках, я словно возродился и вновь почувствовал вкус жизни. Мне захотелось жить, невзирая на трудности, которые послала судьба.

Миновав двор, мы приблизились к беседке. За столом в оборванной рубахе сидел старик с густой седой бородой и тяжёлым взглядом несчастного человека. Он непрерывно смотрел в нашу сторону. Подойдя ближе, цыганёнок так же гордо бросил ему:

— Старик, принимай себе в помощь воришку.

Старик вздрогнул и неуверенным голосом ответил:

— Бога побойтесь, какой из него помощник? Он, поди, вчера только ходить научился…