Зигмунд Крафт – Хейтер из рода Стужевых, том 3 (страница 31)

Я спустился в холл. Вася, прислонившись к стене, тут же оттолкнулся и выпрямился, словно по команде «смирно». Его взгляд метался по моему лицу, выискивая следы гнева, разочарования, чего угодно. Он был напряжён, как струна, и дышал неровно.

Хм, неужели Земская мимо в женскую половину не пробегала? К Валентину пожаловала, что ли? С отчётом. Идиотка.

Я прследовал мимо Снежнова к выходу, не глядя.

— Пошли.

Он молча зашагал рядом. Мы вышли на улицу, пересекли двор, углубились в тёмный академический парк. Фонари отбрасывали на снег наши длинные, искажённые тени. Тишина между нами была густой и тяжёлой, давящей. Я чувствовал, как Васю распирает от вопросов, но он сжимал зубы, не решаясь нарушить этот хрупкий, ледяной покой. И получить заслуженные упрёки.

Только когда мы вышли за ограду академии на полупустую вечернюю улицу, он не выдержал.

— И что теперь? — выдохнул он в напряжении.

— Ничего, — ответил я, глядя прямо перед собой на уходящую в темноту дорогу. — Теперь мы вдвоём.

— Меня твоё спокойствие пугает, — признался он, забегая немного вперёд, чтобы видеть моё лицо. — Кричи, ругайся, что угодно… Но не это.

Я коротко усмехнулся.

— Ты сам-то давно знал? Почему не сказал?

— Да вчера увидел её с Валентином. Сидели, болтали в кафешке, как голубки. Точно тебе говорю, развесил ей на уши чепухи, а она и втюрилась, хоть и отрицает это…

— В кафе? — не понял я, так как мы сами вчера в кафе собирались.

— Да, за пару часов до нашей общей встречи. Я приказал ей прийти с повинной, но ты застрял в библиотеке, а потом этот вечер… Не при всех же ей было поднимать вопрос, верно? А потом ты с Цветаевой пошёл гулять, — Вася отмахнулся. — Я и позволил ей на день перенести. Потом бы точно рассказал тебе всё.

Мы прошли какое-то время в тишине. Снежнов поглядывал на меня, словно что-то хотел сказать.

— Ну что ещё? — вздохнул я. — Не томи.

— Серьёзно, почему ты так спокоен⁈ — возмутился он. — Я чуть было сам не зашёл тогда в кафе, чтобы вмазать тому уроду. Но он же третий курс, ещё и правила академии. Даже за пределами ничего нельзя. В смысле, выяснять отношения.

— Мне не нужны твои оправдания. Просто, в следующий раз, если что-то подобное случится, не молчи. Тут же сообщай. Договорились?

— Угу. И всё же, ты поразительно спокоен, я вот так не могу, — пробурчал он.

— Просто я знаю, куда выплесну всё это в ближайшее время. В клубе. Выпущу пар на паре рож.

Он кивнул, понимающе. Потом его лицо снова стало серьёзным.

— Я считал её подругой. Настоящей. Потому и дал шанс. Думал, она сама всё объяснит… как друзья. Если бы не считал её другом, пришёл бы к тебе вчера, не сказав ей ни слова.

Это была правда с его стороны, я чувствовал. А ведь редкие пропажи Земской тоже напрягали меня, будто что-то предвидел. Вот как это работает? А самому Снежнову я могу доверять? Он верил этой дурынде, не ожидая подвоха. Да и я сам прекрасно понимал, что такая простачка не могла столько времени дурить нам головы — это всё тонкое влияние Валентина. Он её долго мариновал, с упоением.

— Ладно. Идём. Надо успокоиться и выспаться перед боем, — вздохнул я.

Я вытирал пот с лица полотенцем, когда Вася, кивнув на прощание, скрылся за дверью спортзала. Он должен был первым пойти в душ сегодня, его очередь. Оставался только я, тишина и гул в ушах после интенсивной работы на груше.

Мне оставалось запереть подсобку, ключ от которой мне отдал ещё в первые дни Щебнев. Но внезапно дверь скрипнула, и на пороге возник он сам. Мы столкнулись почти лоб в лоб.

— Алексей, задержись на минутку.

Я остановился, насторожившись. Николай Юрьевич выглядел, как всегда, — собранный, подтянутый, в своём неизменном тренировочном костюме. Но в его глазах читалась какая-то озабоченность.

— Ты молодец, что отдалился от Земской, — начал он без предисловий. — Пока ваше общение не зашло слишком далеко. Это мудрое решение.

Я на мгновение завис, переваривая его слова. И так вечер, голова плохо соображает, а тут он ещё.

— Вы о чём? Неужели о… влюблённости? — у меня даже голос дрогнул от нелепости подобного предположения.

— Именно, — серьёзно подтвердил он. — За мою недолгую преподавательскую деятельность я видел немало студентов, которые положили глаз не на ту девушку. Страдали потом не только от неразделёнки, но и от внимания её высокопоставленных родственников. Ректорат здесь не шутит. Один косой взгляд — и проблемы среднестатистическому студенту, вроде тебя, обеспечены.

Я не смог сдержать короткий, хриплый смех.

— Николай Юрьевич, вам совершенно не о чём беспокоиться. Я люблю только себя и свой род. И точка.

— А Цветаева? — мягко спросил он, не отрывая от меня взгляда.

— Любовница, — пожал я плечами, без тени смущения. — Я никогда не давал ей ложных надежд и прямо говорил, что жениться на ней не собираюсь. Нас обоих такие отношения устраивают. Но неужели вы пришли только затем, чтобы поговорить о моих амурных делах?

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Прав, не только за этим. Зря ты вступил в коалицию Озёрского, Алексей. Очень зря. Держался бы от всей этой возни подальше.

Вот оно. Перешли к сути. Я и сам давно хотел расспросить его, но всё никак не мог подступиться, не знал, как начать диалог.

— Я и не собирался, — парировал я, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. — Но меня раз за разом использовали втёмную. А быть безвольной пешкой я не намерен. Ни в чьих руках.

Я сделал шаг к нему, глядя прямо в глаза.

— А вы, Николай Юрьевич, за кого играете? Точно не за Огневых, это ясно. Иначе не помогли бы на дуэли с браслетами. Вы в стане Озёрского. Но тогда ваша инициатива… зачем вы мне помогли? Выделили помещение, позволили заниматься по индивидуальной программе. Холодову можете вешать лапшу про благородство и товарищество сколько угодно, но меня вам не одурачить.

Он покачал головой, и в его глазах мелькнула неподдельная, почти отцовская грусть. Это смотрелось странно на его относительно молодом лице. Он, скорее, как старший брат мог восприниматься, но не как препод или отец. Ещё и тощий.

— Неужели ты и правда так считаешь? Что всё, что я говорил — лишь пустые слова? Мне очень грустно это слышать, Алексей.

Он развернулся и вышел из зала, оставив меня в гробовой тишине. Его слова с нотками искреннего огорчения засели в мозгу занозой.

«Чёрт, — пронеслось у меня в голове. — А вдруг он и правда… такой же, как Холодов? Идейный. Я ведь точно его возраст не знаю. Может, маг хороший или омолодился просто»

Эта мысль казалась невероятной в мире, построенном на расчёте и выгоде. Тем более, члену группировки, которая вела активную информационную войну.

Я резко рванулся за ним, догнав в полутемном коридоре.

— Николай Юрьевич!

Он обернулся, его лицо было скрыто в тени.

— Если… если мне потребуется помощь, — выдохнул я, чувствуя, как рискую довериться не тому, — я могу к вам обратиться?

Щебнев несколько секунд молча смотрел на меня, его взгляд был тяжёлым и оценивающим. Казалось, он читал меня как открытую книгу, видя весь мой скепсис, все мои страхи и ту тень сомнения, что заставила меня его догнать.

— Если это будет в моих силах, — наконец, произнёс он тихо, но твёрдо.

Он снова повернулся, чтобы уйти. На этот раз я его не останавливал. Остался стоять посреди пустого коридора, полный сомнений. Сейчас я поддался наитию, поверив словам Щебнева. С одной стороны, он и правда достаточно мне помог, когда другие преподаватели продолжали избегать и игнорировать. Никто не горел желанием мне идти навстречу. Оценки не снижали — и на том спасибо.

И всё же оставалась вероятность того, что он имеет свои интересы и просто притворяется добряком. Слишком часто я обжигаюсь в последнее время, так что надо всегда допускать такую возможность. Но пока я даже не предполагал возможную третью сторону или выгоду, потому решил принять эту возможность.

Я развернулся и отправился обратно к подсобке — её ещё нужно было закрыть.

Глава 18

Козловский бойцовский клуб было непривычно видеть таким безжизненным. Эхо от наших с Холодовым шагов гулко неслось вперёд по коридору. Если не всматриваться, здание вполне можно было бы принять за заброшку. Оформление в стиле лофт и граффити на стенах создавали однозначное впечатление проходного необжитого места. Только сейчас я понял, что прежде запах зимней сырости и бетона заглушал парфюм местных зрителей, которых в рабочее время здесь было достаточно. Сейчас же клуб просто давил своей отрешённостью и внушал чувство необъяснимой тревоги даже мне — тому, кто здесь бывал не единожды. Казалось, будто это совсем другое место, абсолютно незнакомое.

Наконец, мы вышли в основной зал. Мониторы чернели над нашими головами, как и яма, она же местный ринг, в которой не включили ни одной лампы. Но здесь уже не было такой тишины — в том месте, где за рядами зрительских мест скрывалась стойка регистратора, слышался бубнёж разговора. За эхом невозможно было разобрать слова, но не сам голос. Это определённо говорил барон Плетнёв.

Против моих ожиданий, Гном не сидел за своим столом. Сгорбившись, он стоял перед Антоном Александровичем. Тот на фоне регистратора возвышался, как громила — широкоплечий, в спортивном костюме по фигуре. На его лицо была надета медицинская маска. Спущенная сейчас на подбородок, она обнажала лёгкую усмешку, которая в восходящих лучах от лампы на столе казалась жёсткой.