Зигфрид фон Бабенберг – Блистательный Касимов и летописная Елатьма. Рассказы (страница 7)

«Бабушка, – он поправляет эполет, – я иду воевать не за них. Я иду убивать тех, кто сжёг наш Касимов.»

На стене мечети едва видна старая надпись: «Бектемир-сеид. 1768. Помните».»

(Конец. Или начало новой мести?..)

Слово о Касимове в державе Российской

(Пишучи сие, перо в чернила обмакиваю, да поминаю, как град сей в лоно государства Российского пришел…)

О пресечении ханского рода

В лето 7189 от Сотворения мира (1681 от Рождества Христова) преставилась последняя владетельница Касимова, Фатима-Султан бинт Шах-Али, и не осталось более наследников по крови ханской. Тогда Благочестивейший Государь Феодор Алексеевич указал: Ханство Касимовское упразднить

Земли приписать к дворцовым волостям

Татар вельможных в службу государеву взять

И разошлись последние мурзы да беки – кто в Москву, кто в Казань, а иные и вовсе в степи дикие. О строениях ханских

Осталось же от времен тех: Минарет каменный времен царевича Касима – стоит и ныне, хоть и без мечети (разобрали ее в смутные времена)

Две текии (мавзолеи царские), где лежат: Шах-Али хан

Афган-Мухаммед султан

Мечеть новая, что выстроили уже при царе Михаиле Феодоровиче

(Проходящий мимо старец кашляет в кулак и бормочет: «А все стояло бы как новое, кабы не наши воеводы-казнокрады…")

О устройстве градском

В XVII веке делился Касимов на три части: Татарская слобода да Старый Посад

Там жили князья татарские

Судились по Шариату

Платили ясак особый

Ямская слобода

Под Москвою прямо

Ямщики – народ буйный да пьяный

Судил их Приказ Ямской

Прочие слободы (Марфина и иные)

Под воеводою касимовским

Жили стрельцы да посадские

Правду творили по Судебнику

(Тут писец делает пометку на полях: «А слобода Марфина – там ткачихи жили, што царю ризы шили»)

О губернском устроении

В лето 7227 (1719) Петр Алексеевич, император всероссийский, указал: Касимов к Переяславль-Рязанской провинции приписать

Воевод сменить на комендантов

Татар княжеского рода в ревизские сказки вписать

И пошел град жить по-новому – уже не ханская столица, но уездный городок в губернии Московской. (На сем и закончу, ибо чернила сохнут, а глаза устали. А кто читать будет – помяни добром старых ханов касимовских, ибо и они часть земли Русской стали.)

Конец слова

Касимов: Угасание ханства

1681 год. Последняя зима Фатимы-Султан

Дым от печей стелился низко над слободой, смешиваясь с утренним туманом. Фатима-Султан, последняя правительница Касимова, сидела у резного окна, обхватив колени иссохшими руками. За стеклом – знакомый с детства минарет, тот самый, что возвел ее прадед. – Ханство кончилось, госпожа, – шептал старый мулла, поправляя ей подушки. Она молчала. В горле стоял ком – не от болезни, а от обиды. Москва давно правила здесь, но хоть титул оставили. А теперь и этого не будет. – Скажи Ахмету, пусть готовит карету. Поеду в Москву – кланяться царю. Голос ее звучал спокойно, только ногти впились в ладони до крови. Старый Посад. Вечер того же дня

В татарской слободе уже знали. Купец Абдулла, разгружая тюки с шелком, сплюнул сквозь зубы: – Ну и что? Москва и так всем заправляла. Теперь просто бумажка появится. – Не в бумажке дело! – взвизгнула старуха Зулейха, разливая чай. – Без ханского двора кто мечети содержать будет? Кто суды по шариату проводить? Скоро и минарет этот снесут!

Молодой мулла Юсуф мрачно потупился. Он-то помнил, как десять лет назад воевода приказал снять полумесяц с мечети – «чтоб не слишком высоко был». Ямская слобода. Кабак «У трёх дорог» – Значит, теперь мы – прямые холопы государевы? – хрипел ямщик Гаврила, опрокидывая чарку. – Ага, – усмехнулся подьячий Митяй, – только не холопы, а «верные слуги». И подати на три алтына больше. Из угла донесся хриплый смех: – Зато татарв этих князей наконец по струнке! Теперь у них ни земель, ни судов своих. Как все. Тишина. Кто-то негромко чертыхнулся. Все знали – касимовские татары хоть и «басурмане», но своих в беде не бросали. А вот от московских приказных такой милости ждать не приходилось. Марфина слобода. Ткацкая мастерская – Слышала? – шептала девка Арина, сматывая пряжу. – Говорят, теперь воевода один на весь город будет. И судить всех по-своему. Старая ткачиха Марфа, не поднимая глаз: – А нам-то что? Мы и при татарах ситцы ткали, и при воеводах будем. Только подати, поди, опять поднимут…

За окном зазвонили к вечерне. Колокол Успенской церкви и крик муэдзина с татарской стороны слились в странный, дисгармоничный звон. 1719 год. Приезд государева чиновника – Слушай указ! Отныне Касимов – часть Переяславль-Рязанской провинции!

Толпа молчала. Кто-то сзади пробормотал: – Опять переписывать нас будут…

Чиновник, морщась от ветра, развернул свиток: – Все прежние льготы татарских мурз – отменить. Земли перемерить. Ревизские сказки составить!

У мечети стоял Юсуф – уже седой, с глубокими морщинами. Он смотрел на минарет, на мавзолеи предков, и думал о том, что теперь все это – просто «достопримечательности». Не память о царстве, а «бывшие ханские постройки». – Аллах даст, хоть стоять будут, – прошептал он и пошел записываться в новую ревизию. Эпилог. 1720 год. Рыночная площадь

На базаре по-прежнему торговали и татары, и русские. Только теперь: – Эй, мурза! – кричал воеводский пристав. – Плати пошлину как все! – Я не мурза, – устало отвечал старик в поношенной чалме. – Я теперь купец второй гильдии. По новым законам. А на окраине, у мавзолея Шах-Али, играли дети – и русские, и татарские. Им было все равно, чьи это кости лежат в камне. Главное, что холм удобный для катания. Ветер крутил пыль над площадью, смешивая обрывки татарской речи, русский мат и немецкие команды артиллерийских офицеров – Петр любил отправлять сюда «на практику» иноземных специалистов. Касимов больше не был ханством. Он стал просто местом на карте – со своей пестрой, неудобной, но уже общей историей.

КАМЕННЫЙ ШУТ

(Последняя шутка Ивана Балакирева)

1740 год. Касимов. Татарская гора

Бывший царский шут Иван Балакирев покупает целый воз сена – вместе с телегой, колесами и кривым татарским возницей.

– Выпрягай кобылу! – командует он, поправляя прапорщицкий мундир, в котором уже три года не мылся.

Толпа собирается на обрыв: – Опять дурачится…

Телега с воем летит в Оку. Сено взрывается золотым смерчем. Татарин крестится (хотя он мусульманин).

– Вот вам и ханская потеха! – хохочет Балакирев, швыряя в толпу серебряные кресты (украденные у попа).

ТРИ ЖИЗНИ ОДНОГО ШУТА

ПЕТЕРБУРГСКАЯ

Носил любовные записки Екатерины к камергеру Монсу

Когда Монсу отрубили голову, молчал под батогами (хотя мог бы выгородиться)

Получил в награду: Прапорщика (чтоб знал свое место)

Касимов (чтоб подальше от дворца)

ХАНСКАЯ

Жил в бывших ханских палатах (где ползал по коврам и лакал кумыс из ханской чаши)

Развлекался: Кормил свиней в мечети

Кричал «Аллах акбар!» во время церковной службы

Заставлял татар петь русские частушки

КАМЕННАЯ

Умер в одиночестве, обняв надгробную плиту (которую сам себе выбил)