Жюль Верн – Маяк на далеком острове; Болид; Малые и неоконченные произведения; Драматические произведения (страница 155)
Писать я начал в возрасте двенадцати лет, причем слагал одни стихи. Это были ужасные опусы. Впрочем, одно поздравление, сочиненное ко дню рождения отца (такие поздравления мы во Франции называем «compliment»[825], было признано вполне хорошим; меня за него так хвалили, что я очень возгордился. Помню, что в те годы я долгие часы проводил за писанием стихов, их исправлением и переписыванием и никогда не был по-настоящему доволен результатом.
Полагаю, что по любви к приключениям и воде можно было бы предсказать мои дальнейшие наклонности. Безусловно, у меня на всю жизнь сохранилась та же манера работы, что и в юности. Не помню, чтобы я когда-либо отдал в печать небрежно написанную вещь.
Нет, не могу сказать, что очень интересовался наукой. Я имею в виду, что никогда не изучал ее и не проводил практических экспериментов. Но я с детства привык с упоением следить за работой машин. У отца был загородный дом в Шантене, близ устья Луары, а совсем рядом, в Эндре, находилась государственная механическая фабрика. Приезжая в Шантене, я не упускал случая посетить фабрику и мог часами глядеть на работающие машины. Это пристрастие осталось у меня на всю жизнь. Я и сейчас любуюсь работой паровой машины какого-нибудь превосходного локомотива с тем же удовольствием, с каким созерцал бы полотна Рафаэля[826] или Корреджо[827]. Интерес к технике всегда был важной чертой моей личности, такой же значительной, как тяга к литературному творчеству, о чем я еще скажу, и преклонение перед изящными искусствами, увлекавшее меня в любой музей или картинную галерею; да, могу подтвердить: в каждую значительную картинную галерею в Европе. Фабрика в Эндре, экскурсии по Луаре и сочинение стихов — вот три моих любимых занятия в юности.
Я посещал лицей в Нанте вплоть до окончания класса риторики, а потом меня послали в Париж изучать юриспруденцию. Любимым моим предметом всегда была география, но к моменту отъезда в Париж я был полностью поглощен литературными замыслами. На меня оказал большое влияние Виктор Гюго; разумеется, я с восторгом читал и перечитывал его сочинения. Я мог продекламировать наизусть целые страницы из «Собора Парижской Богоматери», но больше всего мне нравились его драматические произведения. Именно под их влиянием я к семнадцати годам написал несколько трагедий и комедий, не говоря уж о романах. Например, я сочинил пятиактную трагедию в стихах «Александр VI», рассказывавшую о судьбе Папы из рода Борджа[828]. Еще одну пятиактную трагедию я озаглавил «Пороховой заговор»; героем ее был Гай Фокс[829]. Следующая трагедия в стихах называлась «Драма при Людовике XV», была и комедия, тоже в стихах и тоже пятиактная, я назвал ее «Дневные счастливчики». Все эти произведения я отделывал с величайшей тщательностью, постоянно заботясь о стиле. В этом отношении я всегда стремлюсь к совершенству, однако никто этого никогда не ценил.
Я приехал в Париж, когда гризетки[830] и все с ними связанное исчезали из Латинского квартала[831]. Не могу сказать, что часто посещал своих новых однокашников, потому что мы, бретонцы, как вы знаете, привыкли к клановости, и почти все мои друзья были известны мне еще по нантскому лицею; они поступили в Парижский университет вместе со мной. По большей части они были музыкантами, да в тот период я и сам был музыкантом. Я владел гармонией и считал, что, если выберу музыкальную карьеру, добьюсь успеха с гораздо меньшим трудом, чем многие другие. Виктор Массе[832] дружил со мной в те годы, а также Делиб[833], с которым я очень сблизился. Мы перешли на «ты». С ними двумя я познакомился в Париже. Среди моих бретонских друзей был и музыкант Аристид Иньяр[834]; хотя он и получил Римскую премию второй степени[835], но в перворазрядные мастера так и не выбился. Мы работали вместе. Я писал стихи. Он — музыку. Мы сочинили одну-две оперетты (их ставили на сцене) и несколько песен.
Одна из этих песен, «Марсовые»[836], была очень популярной в свое время; обычно ее пел баритон Шарль Батай. Я и сейчас помню припев:
В годы учебы я познакомился еще с одним сверстником, оставшимся моим другом до сих пор: Леруа, нынешним депутатом от департамента Морбиан. Но больше всего благодарности и привязанности я испытываю к Александру Дюма-сыну, с которым встретился в возрасте двадцати одного года[838]. Сдружились мы почти сразу. Он первым поддержал меня. Могу сказать, что он и стал моим первым покровителем. Теперь мы не видимся, но, пока живу, никогда не забуду его доброжелательного отношения и своего долга перед ним. Он представил меня своему отцу и стал моим соавтором. Вместе мы написали пьесу под названием «Сломанные соломинки», — ее поставил театр «Жимназ»[839], -- а также трехактную комедию «Одиннадцать дней осады»[840], шедшую на сцене театра «Водевиль»[841]. Жил я тогда очень скромно, на деньги, которые присылал отец, и мечтал о богатстве, из-за чего ввязался в одну-две биржевые спекуляции[842]. Должен сказать, что мне не удалось осуществить свои мечты. Однако я все-таки извлек пользу из постоянных посещений биржевого закулисья, потому что понял, в чем состоят романтика коммерции и деловая лихорадка, столь часто описываемая на страницах моих романов.
Продолжая играть на бирже и сотрудничать с Иньяром в создании оперетт и песенок, а с Александром Дюма — в сочинении комедий, я стал публиковать короткие рассказы в журналах. Первая моя работа появилась в «Семейном музее»[843]; это была история о сумасшедшем, поднявшемся на воздушном шаре; в ней можно найти признаки того жанра, в котором я стал работать в дальнейшем. Позднее я стал служить секретарем Лирического театра, а чуть погодя — секретарем у господина Перрена. Я обожал сцену и все к ней относящееся. А потому самым любимым моим занятием стало сочинение для сцены.
— Мне исполнилось двадцать пять лет[844], когда я закончил свой первый научный роман — «Пять недель на воздушном шаре». Его опубликовал Этцель в 1861 году[845], и он сразу же принес мне огромный успех.
Здесь я прервал мистера Верна и спросил:
— Мне хотелось бы узнать, как вы работали над этой книгой, почему вам пришла в голову такая мысль и как вы готовились к ее написанию. Знали ли вы что-нибудь о воздушных шарах, был ли у вас опыт полетов?
— Никакого опыта, — ответил мистер Верн. — Я задумал «Пять недель на воздушном шаре» не как историю о воздухоплавателях, а как роман об Африке. Меня всегда привлекали география и путешествия, поэтому мне захотелось представить романтическое описание Африки. Однако мои герои не могли попасть в Африку иначе как на воздушном шаре, поэтому и было использовано это средство передвижения. На тот момент я ни разу не поднимался в воздух. Да и вообще я только раз в жизни летал на воздушном шаре. Это произошло в Амьене, намного позже выхода в свет моего романа[846]. Это были всего лишь «три четверти часа на воздушном шаре», потому что нам не повезло на старте. Воздухоплаватель Годар целовал своего маленького сына в момент отрыва шара от земли, и нам пришлось взять парнишку с собой; шар оказался перегружен и поэтому далеко улететь не мог. Мы добрались только до Лонго; вы проходили мимо этой железнодорожной станции по пути ко мне. Должен признаться, что я не верил в возможность управляемых полетов воздушных шаров, когда писал роман; по моему мнению, такие путешествия были возможны лишь в абсолютно спокойной атмосфере, например в помещении. Как может шар противостоять воздушным потокам скоростью шесть, семь или восемь метров в секунду? Это было мечтой. Хотя я верил, что в один прекрасный день она осуществится, но считал, что произойдет полет на машине, чей вес тяжелее воздуха, подобно тому, как птица обладает способностью летать, будучи тяжелее воздуха, в котором перемещается.
— В то время у вас не было никакого систематического научного образования?
— Никакого. Должен сказать, что я никогда не изучал научные дисциплины, кроме как путем чтения, усваивая обрывки самых разнообразных знаний. Признаюсь вам, что я большой любитель чтения и всегда читаю с карандашом в руках. У меня всегда с собой блокнот, куда я немедленно заношу, подобно одному из диккенсовских героев, все заинтересовавшие меня факты, которые могли бы пригодиться при написании книги. Сейчас расскажу вам о том, как читаю: каждый день я прихожу сюда после завтрака и сразу же принимаюсь изучать пятнадцать различных газет, всегда одних и тех же, и, поверьте мне, очень мало статей лишены для меня всякого интереса. Как только я перестаю встречать что-либо примечательное, настает пора отложить газеты в сторону. Далее я принимаюсь за журналы: «Синий журнал»[847], «Розовый журнал»[848], «Журнал двух миров»[849], «Космос», «Природа» Тисандье[850], «Астрономия» Фламмариона[851]. Кроме того, я просматриваю бюллетени научных обществ, в особенности географического, потому что — заметьте — очень люблю и постоянно изучаю географию. В моей библиотеке есть все сочинения Реклю[852], ибо я восторженный поклонник Элизе Реклю, и весь Араго[853]. Равным образом я читаю и перечитываю, потому что я очень внимательный исследователь, книги из коллекции «Путешествие вокруг света»[854], где собраны описания путешествий. Таким вот образом я накопил несколько тысяч заметок о самых разнообразных вещах; дома у меня хранится не менее двадцати тысяч пока не использованных записей, которые я могу вставить в любое свое произведение. Некоторые из этих картотек появились после общения с людьми, потому что я обожаю разговаривать с самыми разными собеседниками, если только они знают то, о чем говорят.