Жюль Верн – Маяк на далеком острове; Болид; Малые и неоконченные произведения; Драматические произведения (страница 157)
Потом я задал мистеру Верну вопрос, вроде бы и нескромный, но необходимый. По слухам, гонорар, получаемый Верном за его чудесные книги, уступает заработку обыкновенного журналиста. Я слышал от очень осведомленного человека, что Жюль Верн, если брать в среднем за несколько лет, никогда не получал больше пяти тысяч долларов в год. Мистер Верн ответил:
— Предпочту не говорить на эту тему. Верно, что мои первые книги, включая самые успешные, проданы всего за десятую часть их настоящей стоимости, но после 1875 года, то есть после «Михаила Строгова», положение изменилось, и я получаю достаточную долю от прибыли, приносимой моими романами. Но я не жалуюсь. Это ведь прекрасно, если мой издатель тоже получает хороший доход. Конечно, я мог бы пожалеть, что не заключил лучших контрактов. Роман «Вокруг света»[877], скажем, только во Франции принес десять миллионов франков, «Михаил Строгов» — семь миллионов, а мне досталось куда меньше, чем полагалось бы. Но я не из тех, кто все силы расходует на зарабатывание денег, и никогда не принадлежал к подобным людям. Я — литератор, художник, живущий в поисках идеала, непрерывно увлекаемый новыми замыслами, сгорающий за работой от энтузиазма, а когда работа закончена, откладываю ее в сторону и совершенно забываю о ней, забываю настолько, что часто сажусь за стол, беру какой-нибудь роман Жюля Верна и с удовольствием его читаю. Если бы мои соотечественники были хоть чуточку справедливее ко мне, это вознаградило бы меня в миллион раз больше, чем дополнительные тысячи долларов, которые ежегодно приносили бы мои книги сверх того, что я получаю за них сейчас. Вот о чем я сожалею и всегда буду сожалеть.
Я бросил взгляд на красную розетку офицера ордена Почетного легиона[878] в петлице легкого синего пиджака мэтра.
— Да, — сказал он, — это, в определенной степени, признание. — И добавил с улыбкой: — Я был последним, кого наградила Империя. Через два часа после подписания указа о моем награждении Империя перестала существовать. В ранг офицера меня возвели в июле прошлого года[879]. Только к наградам я стремился не больше чем к золоту. Люди должны знать, чего я добился или пытался добиться, и не считать художника простым рассказчиком историй. А я ведь художник, — повторил Жюль Верн, вставая и решительно топнув ногой по ковру.
«Я — художник», — сказал Жюль Верн. Америка будет повторять эти слова до тех пор, пока американцы будут читать его книги.
ПОВТОРНЫЙ ВИЗИТ К ЖЮЛЮ ВЕРНУ
В последние месяцы ужасные и постоянно муссирующиеся слухи беспокоили поклонников Жюля Верна по всему миру. Говорили, что он совершенно ослеп. Мы знаем, что для него жизнь означает работу, и, так как он очень и очень старый человек, ситуация казалась исключительно серьезной.
Позвольте мне сразу сообщить, что дела обстоят вовсе не так уж плохо, как мы опасались. Хотя писатель полностью утратил способность видеть одним глазом, второй его глаз еще кое-что различает.
— В правом глазу у меня катаракта, — сказал мне Верн в то утро в гостиной своего дома (бульвар Лонгвиль, 44) в сером равнинном Амьене. — Но второй глаз еще довольно хороший. Не хочу подвергаться риску операции, пока могу видеть в достаточной степени для того, чтобы понемногу работать, то есть писать и читать, как делаю до сих пор. Не забывайте, что я очень старый человек, мне уже исполнилось семьдесят шесть[880]. Как только разнеслась весть о моей слепоте, откликнулись мои поклонники во всех странах. Со всех концов света я получаю множество писем. Многие даже присылают мне рецепты избавления от катаракты, чудодейственные лекарства. Они пишут, чтобы я не соглашался на операцию, потому что их средства безо всякого риска вылечат меня. Это очень мило с их стороны. Я очень тронут, но, разумеется, знаю, что избавление мне принесет только операция.
Я не видел Жюля Верна почти четырнадцать лет[881]. В последний раз мы встречались, когда я сопровождал к нему домой американку Нелли Блай[882], во время ее знаменитой попытки побить рекорд скорости в кругосветном путешествии. В этот раз я не нашел писателя таким старым, как можно было ожидать. Он выглядел достойно и уютно в своем одеянии из черной альпаки[883], а его красивое лицо, обрамленное седой бородой и седой же шевелюрой, было то спокойно, то оживленно. Прекрасные глаза никоим образом не выдавали затаившейся болезни.
Он теперь живет в доме маленьком, но поражающем изобилием и cossu[884]; домашний уют окружает его. Когда же во время нашей беседы он признал, что обстоятельства и неумолимые законы природы в какой-то степени оказались выше его, то сразу же поспешил, со свойственной ему энергией, немного смягчить это признание.
— Хотя теперь я могу работать совсем понемногу, — ничтожно мало, если сравнивать с прошлым, — у меня есть что публиковать в течение нескольких лет. Последний роман из серии «Необыкновенные путешествия» вышел под названием «Путешествие стипендиатов»; еще тринадцать рукописей полностью готовы к печати. Как вам известно, я выпускаю по два тома в год, но первая публикация предназначена для «Журнала развлечений»[885], одним из основателей которого я являюсь. Сейчас я работаю над новым романом, который попадет в руки издателей не раньше 1910 года. J’ai beaucoup d’avance[886], а поэтому то, что я работаю медленно, очень медленно, значения не имеет. Встаю я, как обычно, в шесть утра и до одиннадцати работаю за письменным столом. После обеда, как это было всегда, отправляюсь в читальный зал Промышленного общества и читаю, пока позволяют глаза.
Не могу сказать вам, как будет называться роман, над которым я сейчас работаю. Je n’en sais rien[887]. Как и о названиях тех тринадцати романов, что ожидают публикации. По поводу своей работы я могу сообщить только то, что она касается «Драмы в Лифляндии», и я ввел в роман... Нет, не надо об этом писать, иначе моей находкой может воспользоваться другой автор.
Неизбежно, как заметил Жюль Верн, я должен был заговорить с ним о Г.-Дж. Уэллсе.
—Je pensais bien que vous alliez me demander cela[888], — сказал он. — Мне прислали его книги, и я их прочитал. Они очень любопытны и, добавлю, очень английские. Но я не вижу оснований сравнивать его сочинения с моими. Мы идем разными путями. Мне кажется, что его сюжеты построены отнюдь не на научной основе. Нет, между его романами и моими нет rapport[889]. Я опираюсь на физику. Он придумывает. Я лечу на Луну в ядре, выстреленном из пушки. Здесь нет никакого домысла. Он отправляется к Марсу на корабле, построенном из металла, не подчиняющегося законам тяготения. Qa c’est tres joli[890], — воскликнул возбужденный месье Верн, — но покажите-ка мне этот металл. И пусть он его изготовит.
Неизбежной, в свою очередь, стала и констатация того факта, что многие придуманные мэтром изобретения воплотились в реальность. В этом отношении со мной согласилась и симпатичная мадам Верн.
— Многие люди говорят так же, — ответил Жюль Верн. — Это лестно слышать, но они ошибаются.
— А как же твои подводные лодки, Жюль? — вмешалась в разговор мадам Верн.
— Aucun rapport[891], — отрезал Верн, отвергая лесть.
— Mais si[892].
— Mais non[893]. Итальянцы изобрели подводную лодку за шестьдесят лет до того, как я создал капитана Немо и его корабль. И нет никакой связи между моей выдумкой и ныне существующими подводными лодками. Последние являют собой чисто механические создания. Мой герой, Немо, будучи мизантропом и не желая иметь никакой связи с сушей, берет движущую силу своего корабля, электричество, прямо из морской воды. Этот процесс основан на научных данных, потому что море содержит большие запасы электричества, впрочем, как и суша. Но способ использования этого электричества пока еще не открыт, так что я ничего не изобрел.
Потом мы коснулись вопроса о значении имен в литературном произведении.
— Я всегда вкладывал в имена героев определенное значение, — сказал Верн, — и когда подыскал имя Фогг, то был очень доволен и испытывал некоторую гордость. Оно было вполне обычно. И вместе с тем это была настоящая trouvaille[894]. Потому что Фогг — Fogg — означает не что иное, как brouillard[895]. Однако особый смысл образу моего героя придало имя Филеас[896]. Да, имена очень важны. Посмотрите на великолепную семейку крестников Бальзака.
Мы начали беседовать в богато обставленных парадных комнатах нижнего этажа: два продолжающих друг друга салона и расположенная рядом столовая, а снаружи располагался залитый солнцем садик со множеством цветов. Богатая обстановка, тяжелые бархатные портьеры, роскошные часы и зеркала, портреты в полный рост, венецианское стекло и редкие старинные вещи. Естественно, что мы, не прекращая разговора, поднялись на два пролета лестницы, ведущей в рабочие апартаменты писателя.
Рабочие помещения: одно для чтения — с массой книг, другое для творчества — с маленьким столом, на котором стоят перо и чернильница.
Все здесь было очень просто. Никакого шика. Географические карты на стене, а в кабинете несколько картин, в том числе акварельное изображение «Сен-Мишеля», яхты, на которой в свободные от работы великолепные дни неугомонной молодости Жюль Верн бороздил моря планеты.