Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-10 (страница 8)

– Как ты без меня-то поедешь? Я прошу, останься до завтра. Не могу я отпроситься сегодня… Никак…

– А зачем? – сказал он, как можно веселее, провожая дочь до двери и выходя на площадку.

Ангелина вскинула руки на его высокие плечи, потянулась на цыпочках, чмокнула отца в щеку. Он погладил ее по душистым седеющим волосам.

– Приезжайте осенью. Обязательно.

– Нет-нет! Никуда ты не уедешь сегодня. Только завтра. Я отпрошусь на весь день. Сейчас я не прощаюсь…

Он вернулся в комнату, сел в кресло и задремал, Ему показалось, что у Нельки наконец стихло в комнате. Однако почти тотчас его заставило вздрогнуть теньканье звонка. Хотел встать, открыть двери, но пока поднимался, пулей вылетела Нелька, в комнату шумно ввалились двое в сине-красных курточках, парень и девка, тонкие и долгие. Нелька сразу же оказалась меж ними, закинула руки им на плечи, и троица исчезла в ее комнатке.

Враз усилившаяся мощь музыки опять загнала Савельева на кухню; однако уже минут через пять все было выключено, по коричневой комнате прошумели, выходная дверь стукнула, и в квартире стало невообразимо тихо.

Савельев, чуть подождав, занялся сборами.

Накормив семью ужином, наказав своим наевшимся до отвала школярам все перемыть и прибрать на кухне, протереть к ее приходу иол в коридорчике, она пошла за Олежкой в детсад. Малышка был в продленной группе, и его следовало забирать:не позднее восьми, обычно это делали его старшие братики, а сегодня она освободилась поране и пошла сама. Семь только что показали стрелки, можно было не спешить, и во дворе Симочка остановилась с соседкой, Глашей Берестовой, женщиной всегда знающей все дворовые новости и охотно сообщавшей их каждому.

Поговорили о дневном недолгом дождичке да ветреной погоде, и тут Глаша сразу же сказала с осуждением, что вот старик от Никишевых поковылял к поезду, наверное, потому что с чемоданом, а его и проводить некому, багаж поднести.

– Вот те раз! – всплеснула рукой Симочка, удивясь столь неожиданному отъезду старика Савельева, и, ничего не сказав Глаше, побежала скорее в детсад, чтобы захватить Олежку.

На ходу она все придерживала иолы синего болоньевого плащика, но от быстрой ходьбы и от ветра, а также от малого запаха – уж так теперь шьют все экономно – полы то и дело вырывались в стороны, юбка взметывалась, оголяя белые Симочкины колени.

Но вот уже и Олежкина ручка в ее руке, и тянет она его, торопит, а он любознательно пучит глазенки по сторонам, пристает:

– Маму, а ето сто?

– Маму, а ето хто?

На автобус еле поспели.

Привокзальная площадь блестела сырым асфальтом, в занимавшем ее середину овальной

формы сквере шумели липки, было много народу, ожидавшего тот автобус, с которым Симочка только что приехала, все повалили навстречу, и она с трудом выбралась, ругаясь:

– Куда прете? Ребенка хоть выпустите!

Таща за руку малышка, Симочка вспомнила, что вчера вроде бы Сергей Петрович и словом не обмолвился, что собирается обратно, значит, стряслось что-либо там, в его семье, либо тут. А что тут? Завел с Нелькой разговор, разнервничался, расстроился, не выдержал…

У вокзального красноватого здания, кирпичной кладки об одном этаже, с выступами и всякими там полочками, ее внимание привлек куцый цветочный ряд: три женщины сидели на скамейке, а перед ними, в стеклянных банках с водой, рдели георгины, пестрели, шпаги гладиолусов, папахами висели крапчатые пионы. И хотя часы на вокзальном фронтоне показывали без пяти шесть, то есть по-местному почти восемь, она потянула Олежку к цветам, не раздумывая и не выбирая, купила белую астру с лепестками-трубочками и мраморно-сиреневый тюльпан для мальца. Он, получив цветочек, возликовал, но Симочка тут же поволокла его за собой вокруг вокзальной стены, на перрон.

Все ближние к нему пути были пусты, они открывали уходящее вдаль Пространство, выделенное тоскливо-сужающимися, исчезающими в перспективе рельсами, казалось, что они в расплывчатой дали упираются в синеватый от хвои холм, слитый с серым небом. Пахло криолитом, масляно поблескивали меж путей черные лужи.

Далеко на перроне стоял, опершись на палку, высокий прямой человек в светлом плаще; это был, конечно, Савельев.

К нему они подходили запыхавшимися и раскрасневшимися оба; Симочка улыбалась растерянно, а Савельев все не замечал их – то ли занятый мыслями, то ли просто в бездумном ожидании. Возле ног его смирно стоял чемоданчик.

Тронув старика за рукав, Симочка выговорила:

– А вот и мы! Поздоровайся с дедушкой, сына…

Он как-то странно посмотрел на подошедших, словно не понимая, кто они р зачем тут, и вдруг его губы дрогнули, он сглотнул и, растерянный, сказал:

– Ага! Самый большой человек появился.

– Здлавстуй, деда…

– Здравствуй, кузнечик. Какой ты зеленый! На Олежке была зеленая курточка, те самые

короткие штанишки с проймочками, серые чулочки и зеленоватые же ботинки.

Савельев нагнулся, подхватил парнишку под мышки и высоко поднял над собой.

– Москву видишь, герой?

– Визу-визу! – возликовал тот, мотая головой и ногами и просясь на землю, не забывая крепко сжимать в кулачке стебель тюльпана.

Когда парнишечка оказался на ногах, а Савельев опять распрямился, Симочка спросила:

– Поезд в восемь?

И подала старику астру.

– Что ты, зачем, Симочка? – сказал он сдавленно, однако цветок взял.

– Пришла на последний свид, вот и дарю на намять. Вы в вагоне его – в бутылочку, а дома – в книжечку, засушите и будете меня всегда вспоминать, дурочку такую. Там прибежала к вам, сюда прилетела… Это неспроста, вы только недогадливые, а то бы давно поняли, что Симочка неравнодушна к вам, – тараторила она простецки, и трудно было понять самой – шутит ли, всерьез ли говорит; ей же хотелось, конечно, чтобы все:это выглядело несерьезно.

– А поезд опаздывает на семь минут, – сказал Савельев, – только что объявляли. Иначе бы уж в вагоне сидел и махал вам рукой через стеклышко.

– Тогда надо присесть на дорожку! Недалеко виднелась скамья, возле ларька, в котором на витринке были выставлены пирожки, кульки с печеньем и копченой рыбой, лепешки, конфеты и бутылки с кефиром – почти стандартным набором перронной торговли.

Здесь и сели они.

Симочка спросила без обиняков:

– Что стряслось? Почему мне не сказали, не зашли?

Савельев сидел так же прямо, упершись ладонями в колени. Олежка прыгал перед ним на одной ноге.

– Иди ко мне, – сказал старик ему, протягивая руку. Олежка замер, но что-то словно подтолкнуло его, и он кинулся в объятия к деду, тот усадил его к себе на колени, прижал, стянул с головы мальчика матерчатую жокейскую шапочку и стал гладить волосики, гладил их долго, и было видно по лицу старика, как отходит оно и добреет.

– Как тебя зовут?

– Олл-лезка…

– A я дед Сергей. Ну-ка, наденем набекрень! Малыш натянул шапочку, а Сергей Петрович, ничуть не отпуская от себя крепонькое тельце его, сказал Симочке:

– Стрястись-то не стряслось, выходит, ничего. Вот так, милая. Думал: раз живой, значит, могу что-то сделать. Ну, и хотел, как ты понимаешь, в Ангелининой семье… Да ведь вместе мы с тобой размечталися… Себя переоценил, что, мол, с моими-то годами, да не с чужой, а с внукой… Скажу, что не так начинать, не так жить надо, вот что думал. Да дурень и есть, как ты говорила. Теперь я ничего не знаю, все сплелось. Может, так и надо, откуда мне понять? Ангелина что сказала: я не хочу ущемлять самостоятельность дочери, я сама ее в ней выпестовала, пусть дочка все сама решает и выбирает себе образ жизни. Вот что мне моя дочь любимая сказала, а понимать надо: не лезь, старый хрен, где ничего не смыслишь. А потом с девчонкой, старый дурак, сунулся с разговором. Сунулся, а что получил? «Я о себе сама позабочусь…» То и понял, хоть моя кровь, да все чужой. Все! С этим еще могу смириться, хотя трудно. Но и то я понял, что мне уж нельзя никуда влезать, потому как вычерпался, значит, и ничего в новой вашей жизни не смыслю. Вот что и погнало в свой угол, затаюсь там и доживу как-нибудь свои дни и умру, ничего не поняв, что происходит… Ведь Ангелина-то какой человек! Ведь труженица, активистка, а дочка ее… Ручки-ножки басеныше да глазки. Так неужели – и весь тут человек? С дедом разговаривать не пожелала…

– Сергей Петрович! – весело окликнула его Симочка, прервав тяжелые слова старика, и стала дергать его за рукав. – Сергей Петрович…

Он повернул лицо к Симочке: удивленная, она живо показывала глазами в сторону. Он посмотрел вдоль перрона и не сразу сообразил, что высокая простоволосая девушка в джинсах и яркой кофточке-батнике – это Нелька, его внука, идет, всматриваясь во встречных, ищет кого-то.

Увидела, замахала поднятой рукой, быстро подбежала.

– Ого! Какая тут семья! – и бесцветно кивнула Симочке: – Здравствуйте.

На первый путь, мелькая красными вагонами, влетел поезд, вот ход его стал замедляться, гаснуть, застучали сцепки, и враз стало тихо. В открывшейся напротив двери проводница в черном форменном костюмчике откидывала платформу над ступенями. Нелька подхватила чемодан деда и цветок, спросила:

– Который вагон?

– Этот – восьмой. Аккурат подкатил. Симочка забрала у Савельева сынишку, поставила его на ноги.

– Какое место? – опять спросила Нелька.

– Проходящий же. Что проводница даст.

– Пока я унесу вещи, вы попрощайтесь тем временам, – сказала с издевочкой.