Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-10 (страница 19)
– Живопись, как и всякое другое искусство, – это борьба за красоту человеческую. Творчество Мосина знаю и люблю давно. И вот когда все или почти все его картины, портреты, пейзажи, скульптуры собрались здесь, в Москве, в одном зале, стала воистину видна вся мощь его таланта – таланта очень русского, самобытного.
Портрет матери.
Я люблю его «Портрет матери» – портрет женщины, которую не согнули никакие невзгоды, которая мужественно и достойно прожила жизнь в России. Она полна чувства собственного достоинства. Замечателен портрет «Волжанка». В нем мы видим, как талантливо Мосин развивает линию Петрова-Водкина, восходящую к традициям русской иконографии: в образе мадонны – русская женщина с ее возвышенной, суровой и чистой красотой.
Прекрасны мосинские пейзажи, они, словно окна, настежь распахнутые в суровую природу Урала. Можно часами «ходить» с художником по его любимым местам, дышать глубоко, всей грудью крепко настоянным воздухом синих сосняков, стоять у причудливых громадных скал на берегу Чусовой…
Сильным гражданским чувством проникнута его картина о Пушкине: великий поэт, глубоко ушедший в свои раздумья о России, изображён на фоне тревожного пейзажа – «Мчатся тучи, вьются тучи…». Это
глубокий философский образ поэта и России.
В каждой работе Мосина присутствует его личная оценка действительности, его высокая гражданская ответственность перед своей совестью, перед своим народом.
Поэт Евгений ЕВТУШЕНКО:
– Выставка Геннадия Мосина еще раз напоминает о том, как талантлив наш народ. Мы иногда волей-неволей обращаем внимание на несколько имен, а живая жизнь русского искусства заполняет все огромное пространство нашей страны. Я знаю и люблю живопись Мосина и Брусиловского, графику Воловича, творчество Засыпкина и других уральских художников…
У Мосина самые сильные, на мой взгляд, работы – это «Сказ об Урале» и «Башкирия». В «Сказе» – колоссальная эпическая мощь. По композиции очень хорош «Портрет художника Воловича», по психологическому проникновению в глубь образа – «Портрет Пантелеева» и «Портрет Ивана Мосина». Четок, скуп и в то же время выразителен «Портрет матери». Очаровательны многие иллюстрации к бажовским сказам.
Самое замечательное в этом художнике – его огромная сила духа.
Откуда же в тебе эта сила, художник?… Не от родной ли земли? Не от тех ли людей, которых ты увидел однажды хмурым осенним утром, чтоб полюбить на весь свой век?… Не они ли – горщики, кузнецы, углежоги – вдохнули в тебя силу, накопленную в вековом богатырском труде?…
…Люди шли в серых осенних сумерках, у каждого в руке покачивался горняцкий фонарь с огарком свечи; встречаясь, они глухо говорили друг другу: «Здорово, Кузьма…» – «Здорово, Петр…» – и шли дальше, сутуловатые, молчаливые, с большими и тяжелыми руками… И никто из них, наверное, даже и не заметил мальчонку, припавшего к тусклому стеклу оконца и глядевшего им вслед большими, удивленными глазами…
Выше туч, выше гор, выше неба
Рассказ
Путешественник пришел в поселок вечером в день Урожая. Он ходил от дома к дому, искал пристанища и нашел его у плотника Валента. Лог узнал о Путешественнике, когда уже стемнело и выйти не было никакой возможности: мать усадила его качать малышей, а сама возилась на кухне. Лог нервничал: в свои недолгие семнадцать лет он ни разу не говорил с Путешественником, таким вот, только пришедшим, пахнущим дальними полями и странствиями. Старый, больной, никому уже не нужный Лепир, от которого Лог услышал множество историй, странных, как осенняя сушь, тоже когда-то был Путешественником. Но он пришел в поселок задолго до рождения Лога. Его рассказы, сто раз слышанные, обросли выдуманными подробностями, а Логу нужна была правда.
Когда малыши заснули, Лог прилег в своем углу и стал ждать утра. Он знал, что не сможет заснуть. Возбуждение нарастало, даже после разрыва с Леной он не был так взбудоражен. Путешественник! Вот действительно смелый человек! На памяти Лога никто в селении не решился вот так выйти однажды за дома без страховочной веревки и пойти в туман, куда понесут ноги, отдавшись на волю случая. Когда-то – Логу было два года – ушел и не вернулся его отец. Потом мать привела отчима, родились малыши. Отчим был человеком спокойным, уходить не собирался, жил для матери, для детей, для дома, но недолго жил, вот в чем беда. Совсем недавно, весной, балка упала с крыши, и не стало отчима.
Путешественники казались Логу идеалом человека. Из-за этого он и повздорил с Леной. Обычно они встречались у заброшенного дома, что стоял на самой окраине селения со стороны поля. Там никто не жил, слава у дома была дурная, вроде в нем водились привидения. Никто их, конечно, не видел, а слышали многие, в ночном тумане слышно хорошо.
– Ты представляешь, – сказал в тот вечер Лог, – найти новое селение, новых людей, узнать новые леса, поля. В хорошую погоду можно взобраться на дерево и увидеть листья. Когда я был маленький…
– Ты и сейчас лазаешь по деревьям, – чужим голосом сказала Лена. – Я же знаю, и все знают, и когда-нибудь тебя накажут. Я не хочу, чтобы ты сломал себе шею, понятно?!
– Ну что ты, милая, – ласково сказал Лог, – я не упаду с дерева даже в самую густую полночь! И я никогда не ухожу из дома без страховочной веревки, ты же знаешь…
Лена оттолкнула его и почти мгновенно скрылась в тумане. Лог услышал, как она идет к своему дому, и бросился за ней, вытянув руки, чтобы не налететь на что-нибудь.
– Лена, милая, – говорил он, – я никогда больше не буду лазить на деревья, ты слышишь меня?
Лена остановилась, сказала тихо:
– И не будешь запутывать веревку, чтобы тебя не нашли, когда ты уходишь из селения?
Лог замер. «Знает, – подумал он. – Неужели знает? И скажет? Что, если скажет?»
Лена ушла, а он стоял, раздумывая, что делать дальше. С того вечера они не виделись. Лена то ли сердилась, то ли охладела к Логу, а он не шел мириться, хотя и безумно скучал в первое время. Боялся проговориться. Никто не должен был знать, почему Лог, выйдя из селения в поле, запутывает свою страховочную веревку. Никто. Даже Лена.
Путешественник носил длинную бороду, одежда его была старой, сотни раз залатанной, котомка имела столько кармашков, что, казалось, только из них и состояла.
Лог наткнулся на Путешественника, когда, постучав, открыл дверь и вошел в темную прихожую плотника Валента. Утром туман немного поредел, хотя, конечно, до вчерашней прозрачности было далеко. Но, подойдя вплотную, Лог все же сумел разглядеть Путешественника с головы до ног. Хорошо, что плотник не мог увидеть этого взгляда, иначе наверняка побежал бы к старосте. А Путешественник увидел и понял и, отступив с дороги, молчаливым жестом пригласил Лога войти. Плотник последовал было за ними, но утром всегда было много дел в мастерской, и он ушел, пробормотав что-то, на что Лог не обратил внимания, а Путешественник не расслышал.
Путешественник скинул с плеч котомку и сел рядом с Логом на широкую скамью. От него действительно пахло чем-то незнакомым, далеким и притягательным.
– Меня зовут Лог, – начал Лог со стеснением в голосе.
– А меня Петрин, – спокойно сказал Путешественник. – У меня мало времени, я хочу до темноты пройти как можно больше.
– Ты… вы… – Лог поразился. То, что он услышал, не вмещалось в сознании.
– Да, – усмехнулся Путешественник. – Я ухожу, Я никогда не задерживаюсь в одном селении больше чем на два-три дня. А ваше невелико, и я решил ограничиться ночлегом.
Путешественник очень правильно выговаривал слова и строил предложения, как дома из плотно пригнанных бревен. У Лога мурашки побежали по коже, когда он представил, как Путешественник каждое утро вскидывает на плечи котомку и идет в туман, в серое ничто, не только не зная, заночует ли под крышей или в лесу, но не ведая даже, доберется ли вообще когда-нибудь до человеческого жилья. А может, окончательно заблудившись в тумане, так и останется навсегда среди деревьев или скирд и будет бродить, и кричать,. и клясть судьбу, пока не умрет от голода? Потом, много дней спустя, кто-нибудь из ближайшего селения при уборке урожая случайно наступит на его побелевшие кости и мгновенно ужаснется, как ужаснулся Лог, однажды нащупав ногой что-то твердое и круглое. Он присел тогда на корточки и… увидел череп и крепко вцепился в страховочную веревку, потянул ее, убеждаясь, что она все так же надежно привязана к одному из сотен столбиков безопасности на окраине селения,,.
Никто – -Лог был уверен в этом! – не решался на Путешествие дважды. Максимум, на что мог надеяться человек, – это пройти от одного селения до другого, случайно оказавшегося на пути. Этот путь, который мог продолжаться от одного дня до долгих недель, так выматывал и пугал любого, что Путешественник навсегда оставался в селении, до которого с таким трудом добрался. Как же идти, если не знаешь куда, если не видишь дороги и все время возвращаешься назад, плутая в тумане, если холод забирается под сердце, потому что чем дальше уходишь, тем ужаснее становится сознание, что нет никакой надежды куда-то прийти. Но уйти опять, уже достигнув цели, это… Для этого нужно быть безумцем…