Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-09 (страница 23)
Дегтярным ручей потому называется, что на берегу его, недалеко от дороги, стояла совсем недавно дегтярка – печь с бочками, трубами – деготь гнать. Обдирали бабы с берез бересту поблизости, сносили сюда, а старик Осин, толстый, низенький, пыхтя, управлялся с берестой, перегоняя ее в черный душистый деготь. Потом дегтярку почему-то убрали, Шурка не помнит, по какой причине, а ручей так и остался с названием Дегтярный.
Все приметные места вокруг деревни носили названия, а уж дороги – обязательно. Дорога на Косари, Бачкарская, на Дальний табор, на Ближний табор, на Шапошниковы острова. Летом в лес, как правило, не ездят, а зимой от деревни к бору пробито сразу несколько дорог. Кто в каком краю деревни живет, в своей стороне и гонит с началом снегопадов дорогу. За Юрковский луг, на Моховое, за Горелый табор, на Шапошниковы /острова.
Шурка посмотрел, нет ли впереди следов – их не было. Значит, первый он сегодня по этой дороге поехал. Может, кто-то догонит, позже подъедет или после обеда, когда освободится бык. Бывает, с утра привезет на коровник сена ездовой, а после обеда для себя уже.
Мужики, понятно, ездят за дровами поодиночке. Зачем им помощь. Ежели мороз терпим, ребятишек берут. Кому за десять перевалило – приучают. А у кого, как у Шурки, нет отца, те сами по себе. Или вдвоем с кем-нибудь. Шурка с Витькой Дмитревиньш ездили на пару несколько раз – ничего, порядочные возы привозили. Когда сани одни, воз – тебе, воз – мне. А то и на двух санях, еще лучше. Случалось, поедут вдвоем ребятишки и не возьмет их мир, передерутся в лесу, укоряя друг друга: тебе воз больше наложили, а мне меньше. Шурка с Витькой не ссорились, но одному, решил для себя Шурка, спокойнее за дровами ездить: без обид.
Многие бабы, что из безмужних, жалея ребятишек, сами возят дрова и сено, но Шурка этого не допустит, чтобы мать в лес поехала. Шурка с отцом рано стал ездить и в лес, и в поля. Теперь сам любому показать-рассказать может, что и как. Всему научился.
Бык пересек ручей и теперь тянул сани через широкую заснеженную полосу, на которой из года в год сеяли рожь. Бык шел ровно, не убавляя и не прибавляя шага, и Шурка так же ровно и размеренно шел за санями, не покрикивая на быка, не подгоняя его. Два раза Шуркё никак, не обернуться, а один-то воз он и засветло успеет привезти. Постарается.
Молодые ребята, что ездовыми на ящиках работают, порожняком рысью быков гоняют. Быки боятся ездовых. Вспрыгнет парень на сани, встанет стоймя, расставит ноги, в левой руке вилы, рожки вил воткнет в головашки саней, черенков упрет себе bv живот для устойчивости, в правой руке у ездового палка, тонким острым концом палки как начнет он ширять быку под хвост, тот летит рысью, света белого не видя, и все хвостом крутит. Возчику надо на дальние поля за соломой или за сеном съездить с утра да после обеда раз туда же или в бор, вот он и торопит. Бока бычьи ходуном ходят, дышит он прерывисто, не успевая вдыхать-выдыхать, пар от морды валит. Шурке всегда жалко быков, когда он видит такую езду. Попробуй-ка, подыши на бегу, на трескучем морозе. «Как они только выдерживают, бедные?» – это мать о быках так.
Никто не знает, сколько длиной дорога на Моховое, пять,, шесть, а может, и все восемь верст. Это до бора, а еще в бору проедешь версту-две, выглядывая подходящие березы: по краю-то бора свели давно березняк. Дорога наезжена, она не вровень с краями снежными, а ниже немного – сани движутся как бы но канаве в четверть глубиной.
Шурка шел и шел за санями, изредка передергивая под шубой плечами, пряча за воротником нос. Нигде парнишку особо не пробрало, терпимо было, но голову,. чувствовалось, поламывало: поистерлась ватная шапчонка, плохо держала тепло. Полоса кончилась, дорога завернула между сограмй в проушину, чтобы выбраться на сенокосы. Здесь вот, в узком месте, в тальниках, в дожди образовывалась непролазная грязь: Большая грязь. Ее приходилось объезжать. Но сейчас снег по обе стороны дороги, кусты.
Снегопады прекратились в последних днях ноября, насыпало выше колена, и тут же начались морозы. Снег промерз, отвердел, и от этого, казалось, стало еще холоднее. Шурка глядел на деревья. Березки, осинки, таловые кусты стояли недвижно, густо обметанные куржаком. Согры и перелески стыли в декабре, в крещенские, как говорила мать, морозы, когда над сугробами держался туман и трудно было дышать. Наступил недавно январь, до февраля, знал Шурка, случится несколько солнечных деньков, и тогда удивительно красиво сделается в лесу: заискрятся деревья, множеством мельчайших огоньков заискрятся снега, небо поднимется, вроде бы раздвинется все окрест, станет просторнее, радостнее, звонче. За январем, в свой черед, подступит февраль, и загудит от метелей и в тайге, и в полях, и в деревне, и в избах. По низу, змеясь, неслышно доползет поземка, укладываясь большими и малыми сугробами возле любого препятствия; а ветер, продувая насквозь согры, раскачивая вершины деревьев, обломает сухие и слабые, промороженно-хрупкие ветки. Стихнут метели, бураны, вьюги – и не признать родных мест: так изменит их переметный снег. А морозы слабее, слабее. Вот март, первая половина, вторая. Деревья оттаяли, ветви снова сделались гибкими – никакие ветра не страшны, не сломать. Мартовские ветра влажные, снега съедают…
А сейчас пока январь. День Шурке выдался мглистый, глухой. И тихо-тихо было. Шурка подумал, как холодно все-таки зимой деревьям на морозе, на ветру в снегу стоять. И бык… понимает все и чувствует, как ему холодно. Бык живой, у него есть душа. И у птиц, и у зверей есть души. Так отец объяснял. Шурка решил при том разговоре с отцом, что душа – это сердце. Но отец сказал:, «Нет, душа – это совсем другое. Характер человека, привычки и… все остальное. Хорошо ли поступает человек, плохо ли – вот в этом его душа видна. Так и говорят: у него добрая душа, у него недобрая душа. У кого какая душа, тому так и живется. А живут люди разно».
Отец долго рассуждал тогда, да Шурка мало чего понял. По отцу получалось, что если у человека добрая душа, то и живет он счастливее, складнее. Лучше, значит. Шурка не согласился с отцом. У матери их добрая душа, и у отца была добрая, а жили они как? – впроголодь. Это при отце. А теперь, когда отца нет, и того хуже. У бригадира вон душа не совсем добрая, всякому заметно. Бригадир может дать быка, а может и не дать. Он может закричать в конторе на старика, выругать ни за что. А живет справнее других – вот тебе и душа. У Акима Васильевича, к примеру, и у старика Мякишина души добрые, а живут они, как и все. Правда, уважают их.на деревне. Добра бы еще к уважению.
Шурка начал было размышлять, как же это получается: один с доброй душой рождается, а другой – с недоброй живут рядом, а разно, у хорошего человека бед больше… Запутался Шурка, решил, что надобно обо всем этом подробнее спросить у Алексея Петровича, учителя географии, он знает много и объяснить умеет.
Холодно все-таки, как ни отвлекайся мыслями. Приотстав, Шурка бежит за санями, подпрыгивая, охает, бьет рука об руку и крепко сжимает ресницы, чтобы освободиться от слез. «Эге-ей», – кричит он на Старосту, а тот и ухом не ведет: поскрипывая завертками, тащит пустые сани, переставляя клешнястые копыта. Бык заиндевел кругом, а пуще всего – морда. И у Шурки воротник поднятый шубный заиндевел от дыхания, нос пощипывало, как он ни прятал его за воротником. Левую щеку Шурка уже растирал несколько раз варежкой: хоть бы не отморозить, а то разболится, гнойниками пойдет – бывало такое с Шуркой. Гусиное сало искали по деревне, смазывали. Мать пугалась, что рытвины на щеках останутся после гнойников. Но все обошлось…
Дорога, не доходя до Святой полосы, првер-нула налево. Широкий калиновый куст! остался в стороне, красные кисти ягод видны были издали. Ни есть, ни пить Шурка пока не хотел, потому не пошел за калиной. На обратном пути сорвет он несжшько кистей, пожует мерзлых кисловатых ягод – утолит жажду и голод. Две трети расстояния, считай, проехал. Береза, конец полосы, сверток за тальники, начало болота с мелким кустарником по нему, осиннички на высоких местах, опять кустарник, последняя поляна в этом углу, сосна на самом краю бора. Она видна издали: зеленая, среди темных, хоть и заиндевевших берез. Увидел сосну – радуйся, до бора добрался, снимай шубейку, работу начинай…
Шурка огляделся по сторонам, на большие березы: тут бывали косачи, но сейчас их не видно. Страсть как завидует Щурка тем, у кого ружья есть. Он уже пробовал стрелять. В доску, правда. Но все равно попал. На тридцать своих шагов бил, без упора. Шестнадцать дробин выковыряли потом из доски ножом, чтоб дробь не пропала зря. Митька Сергин давал ему стрельнуть разок. Когда бы отец был жив, может быть, и купили бы Шурке ружье. А теперь… и говорить об этом не стоит. Какое там ружье, мать материи на наволочки справить никак не может, не на что. А иметь бы ружьецо, одноствольное, двадцать четвертого, допустим, калибра или тридцать второго. Они такие ловкие, удобные. И экономные, зарядов не надо много. Патроны для них – с мизинец.
В деревне в нескольких дворах ружья. Отцы разрешают ребятишкам лет с тринадцати выходить с ружьем. Покажут сначала, конечно, объяснят. А Шурка только поглядывает на ровесников. Ах, ружье бы ему! Он спорый в ходьбе, все болота излазил бы. Уток весной на перелете – страсть божья. Чуть не в каждую лужу садятся. А уж осторожны они, а проворны! Летят, аж крылья свистят. Уток влет сшибать – вот это ловкость, это охота. Не то, что куропатку сидячую.