Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-09 (страница 22)

В лес ехать по морозу – уметь одеваться надо, Шурке давно растолковали. Одеваться потеплее нужно, конечно, но одежда чтобы просторной была, свободно сидела на те|5е, не стягивала нигде.

Взяв шубу под мышку, сказав братьям: «Смотрите, тут!» – Шурка вышел на улицу. Быка он не привязывал, зная, что от сена тот не уйдет. И точно, бык стоял на прежнем месте, пережевывая жвачку. Подумав, Шурка положил свернутую внутрь шерстью шубу на перильце крыльца, взял в сенях,на лавке порожнее ведро, сбегал на Шегарку к проруби, принес воды и поставил быку. Бык к Шуркиной радости выпил чуть не целое ведро. Шурка отнес ведро на место и стал проворно запрягать Старосту. Сани в ограде, оглоблями повернуты на выезд: вчера, до бани еще, Шурка на себе притащил сани от Мякишиных. Шурка взял быка за кривой рог, завел в оглобли.

Быка запрячь просто, не то что коня. В бычьей упряжке ни дуги, ни седелки с чересседельником, ни хомута нет. Хомут заменяет шорка. Это шириной в ладонь кожаные или брезентовые, с потниковой подкладкой, прошитые полосы, соединенные между собой железными кольцами. Надел через голову на бычью шею шорку – одна полоса легла сверху на холку, нижняя опустилась на грудь, кольца – на плечи. К кольцам привязаны веревочные короткие гужи-привязки. Свернул привязку петлей, надел петлю на конец оглобли, затянул – и все. На концах оглобель зарубы делают, чтобы петли не соскакивали. Или узенькую полоску брезента вкруг оглобли прибивают. Иной так оглоблю делает – сучки на концах, они петлю держат.

Надев на Старосту шорку, Шурка прежде всего посмотрел, впору ли она ему. Оказалась впору. Если шорка велика – плохо, плечи собьет быку, маленькая – еще хуже, душить станет. Бык, да с возом, трех шагов не сделает. Шорку Шурка тоже взял у Мякишиных.

Когда нет своего, хоть плачь. В трех-четырех дворах по деревне обязательно имеется бычья упряжка. Есть, да попробуй выпроси. Один сам собирается в этот раз, второй соседу пообещал, а к третьему, зная его характер, можешь не ходить зря: не даст. Жадный. Боится заранее: вдруг сани сломаются, шорка порвется, веревка лопнет. Напрямую не откажет, что, мол, не дам, а начнет вилять, причины разные придумывать, а это и того хуже. Стой, слушай его.

Хорошо, старик Мякишин, живший по этому же берегу, через несколько дворов от Городиловых, не отказал. Старик редко кому отказывал, что ни попроси, а кроме того, сани и шорка ему сейчас особо нужны не были: сын старика, Иван, с недавних пор стал работать ездовым на конях, он привозил и дрова, и сено.

Веревку Шурке не просить: своя была. Одну осень отец вил из льна веревки для колхоза и уговорил председателя, чтобы ему, вместо положенных трудодней, Ееревку дали. Разрешил председатель. Принес, помнит Шурка, отец веревку домой, обрадованный. Берегли ее при отце, а теперь и того пуще. Топор Шурка наточил бруском сам, а пилу развести и, наточить не смог, навыка не было. Отнес Акиму Васильевичу, через речку, давнему отцову товарищу, тот и сделал.

Шурка топор воткнул в головашки саней, между прутьями талового вязка, пилу положил на сани. Веревку одним концом он крепко привязал к левому заднему копылу, смотал ее, затянул мешок петлей, положил моток на пилу, сверху – собранное из-под морды быка сено, надел шубу, открыл ворота и тронул быка, выбираясь из ограды на дорогу.

Сосед Городиловых, старик Дорафеин – Шурка видел из ограды – тоже собирался в лес, запрягал корову. Он уже не работал нигде. Дочь замужняя и на ферме, и в поле успевала, старуха возле печи, а он, старик, на дворе всем правил, хозяйство вел. Пошел как-то в контору быка просить и поругался с бригадиром – отказал тот. Обиженный старик более не унижался перед бригадиром, а стал приучать к упряжке корову. И не один он так по деревне. Но это пе дело, считал Шурка, на корове возы возить. Корове надо стоять в теплом хлеву перед сеном вольным, молоко набирать, телят здоровых приносить. А то – в сани. За зиму сильная корова вымотается в оглоблях, молока прежнего не жди, на треть сбавит.

Проезжая мимо Дорафеиных, Шурка поздоровался со стариком, завернул быка вправо, на лесную дорогу, запахнул поплотнее шубу, поднял воротник и сел на головашки саней, спиной к быку, лицом к деревне. Рассвело совсем, исчезли звезды, незаметно пропала луна, а на восходе, за деревней, над тихим заснеженным лесом, невидимое за холодной белесой.мглой уже подымалось солнце. Было ясно, что не продерется оно сквозь мглу, не заискрятся, как ожидал Шурка,-снега, и день простоит сумрачный, с низким небом. «Седой, день» – по определению мужиков. Стемнеет рано, оглянуться не успеешь.

Дорога возле конюшни и дальше, перед тем как уйти за деревню в поля и перелески, как бы чуть подымалась, и Шурке, сидя в санях, хорошо было видно деревню: темные избы и дворы, пласты снега на крышах, скворечники, поднятые жердинами над дворами. Во-он, по левому берегу четвертая от края их, Городиловых, усадьба. А самая крайняя изба – Дмитревиных.

Деревня Шуркина называлась Никитинка и располагалась она – леса расступались на этом месте – по берегам речки Щегарки, берущей начало где-то в болотах, недалеко от озер. За Никитинкой, в верховье, верстах в пяти, была еще одна» деревня – Юрковка, такая же маленькая, дворов до сорока. В Никитинке сорок одна семья проживает, слышал от взрослых Шурка. Вокруг Никитинки лес и болота, и вокруг Юрковки лес и болота: иди в любую сторону и день, и два, и три – все одно и то же. Спроси тех, кто охотничает, скажут, они далеко забредают в тайгу.

От Юрковки, если податься на закат, можно найти начало Шегарки, еще на закат – озера: Орлово, Полуденное, Кривенькое, Дедушкино. Рыбные озера. В некоторых щука и окунь водятся, в основном же – карась. Шурка не был на озерах: дойти – силу надо. Далеко, почва зыбится под ногами, оступился неловко – по пояс в трясину ухнул. Из ровесников Шуркиных тоже никто на озера не попадал, не могут похвастать. А мужики и взрослые ребята часто ходят, как время выпадает свободное. Приносят рыбу мужики, но Шурка не завидует: вырастет – избродит все, а рыбачить ему и на Шегарке хватает вдоволь. Удочкой за день шутя полведра чебаков и подъязков он налавливает, а если день удачный выпал, и ведро наловишь. Удочкой рыбачить мало кто возьмется состязаться с Шуркой…

Все деревни, деревеньки и деревушки, что по берегам Шегарки, связывает между собой дорога, начинаясь в Юрковке. По правому берегу идет она, сворачивая за Пономаревкой вправо, тянется до Пихтовки и далее, через Колывань, в город. От Никитинки в шести верстах вниз по течению Вдовино. Там сельсовет, почта, школа-семилетка, интернат, где третью зиму, приходя домой на каникулы и в выходные, живет Шурка. На север от Вдовино, на маленькой речушке, притоке Шегарки, деревня Каврушка. Ребятишки из нее во Вдовинскую школу ходят. Из Алексеевки и Носково, что еще ниже по Шегарке, тоже ходят во Вдовино. А уж хохловские – те в Пономаревку. Пономаревка, говорят, раза в три больше Никитинки, МТС там. Шурке в Пономаревку выезжать не довелось, а на Камышинке он был. Она между Хохловкой и Пономаревкой, угодья там никитинские, скот держат круглый год, молодняк, сено косят. Посылают каждое лето рабочее звено сено заготавливать. Шурку посылали копны возить. Самой деревни нет давно, стоит на берегу большой крестовый дом, позади, возле березника, длинный скотный двор, вот и все. Речонка Камышинка течет к правому берегу Шегарки, узенькая, мелкая, камышом заросшая – потому, видно, и название такое.

От Никитинки до Пономаревки тридцать верст, от Пономаревки до Пихтовки еще тридцать – там район, узкоколейка от центральной железной дороги протянута через болота. От Пихтовки до Колыва(ни, большого села на берегу Чауса, путь не мерян, можешь за день, можешь за семь дней добраться – какая погода будет. От Колывани опять дорога, а уж там, за тридевять земель от Никитинки, город областной. В город по зимам, до метелей или после, как установится дорога, обозы идут из деревень – продать что-то, купить. Дней двадцать никитинский да юрковский обозы туда-обратно тянут, не меньше.

Шуркин отец ездил раз с обозом, клюквы возил пять ведер, луку, семечек подсолнуха. Продал, гостинцев привез, материи на штаны, на рубахи. Простудился он в поездке той, слег и не встал. Мать отговаривала его, чтоб не ездил, не послушал…

А сама Шегарка, вбирая в себя множество ручьев безымянных и речушек, далеко уходила от истока своего, впадая в Обь в другой уже области, в Томской, в тридесятом государстве. Вот бы где побывать, а!…

– Но-но! – крикнул на быка Шурка, соскакивая с саней. – Уснул, что ли?! Давай, шевелись, дорога долгая! У-ух, и морозяка, аж слезы!

Сидеть все время на санях – задубеешь в два счета, лучше пробежаться за санями, согреться. Полушубок отцовский изношен, латан-перелатан овчинными заплатами, он великоват Шурке, но в лес в нем и ездить – воротник высокий, полы колени прикрывают – куда как лучше. «Не жмет под мышками», – смеется Шуркина мать.

Шурка поправил воротник, запахнулся поплотнее, сунул руки в рукава и пошел за санями, поглядывая по сторонам, думая обо всем сразу. Дорога, по которой ехал Шурка, тянулась на Мо-хрвое болото. Краем бора по болоту драли из года в год для построек зеленый мягкий мох, отсюда и болото прозвали Моховым. Сейчас будет Дегтярный ручей, дальше, через занесенные снегами пахотные поля, выпасы и сенокосы, мимо притихших на морозе осиново-березовых согр, дорога ляжет через Большую грязь, рядом с которой сенокос старика Мякишина. Еще дальше, не доходя Святой полосы, возле калиновых кустов свернет налево, к бору. В конце полосы растет старая корявая береза, таловый кустарник, осиновь1е островки с краю болота, а вот скоро и бор, где дорога разветвляется на несколько рукавов: там Шурка намерен напилить воз дров.