Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-09 (страница 20)

– Холодно, мам? – спросил Шурка, беря с кровати штаны и рубаху.

– Ой, студено, – кивнула мать, – аж потрескивает. А тихо. Месяц вызрел, полный – светло. И звезд много. Холодно, Шурка. Да и что ожидать – январь, самые морозы. Умывайся, садись, ешь. Или за быком сходишь сначала? Сколько уже? Семь скоро. И мне пора.

– За быком схожу, потом поем, – Шурка искал брючный ремень. Он умылся под рукомойником возле двери, пригладил руками волосы и стал одеваться. На рубаху надел пиджачок, на него – пальтишко, застегнул на все пуговицы и поднял воротник. Завязывая под подбородком тесемки шапки, Шурка повернулся к матери: не скажет ли она ему еще чего перед уходом, но та, занятая своими мыслями, молчала, стараясь закончить у печи утренние дела. Драники шипели на сковородке, мать переворачивала их.

Мать встала до шести. Затопив печь, она управилась на дворе: подоила сперва корову, вычистила у нее в стойле, у овец, поросенка. И все это в темноте, при том лишь свете, что попадал от луны и звезд в открытую на время дверь сарая. Дала всем корму, спустилась на речку, прорубь продолбила, а потом уж вернулась в избу, к печи, где догорали дрова и стояла на лавке квашни. Сейчас матери идти на работу, в телятник. И в телятнике печь растоплять, воду греть: холодной поить не станешь – простудятся. Подогретую – разбавлять на треть обратом, а после разносить но клеткам. Напоил – дели охапками сено, выбрасывай навоз. Пятьдесят голов закреплено за матерью – успевай поворачивайся, Вернется мать в обед, а в пятом часу – снова на ферму: вечерняя управка. И так каждый день. Летом пасет. Иной раз Шурка заменяет ее…

Пока Шурка возился с варежками, снизывая их: на вязаные шерстяные надевал верхонки, сшитые из истрепанных штанов, мать, опережая его, уже повязалась платком. Взявшись за скобу двери, приостановилась.

– Ну, я пошла, – сказала она. – Драники в печи, простокваша в кринке под лавкой. Ребятишкам накажи, чтоб не баловали. Лампу потуши. Да в бору поберегись, Шурка. А то лесиной зашибет или ногу рассечешь топором. Гляди.

Сена захвати навильник, пусть вволю поест бык. Побегу, заговорилась совсем…

– Ладно, – ответил Шурка, справляясь с рукавичками, – в первый раз, что ли, еду в лес, Или топора в руках не держал…

Мать притворила за собой дверь, а Шурка, дотянувшись, снял с гвоздика лампу, гася, дунул сверху в стекло, повесил на место и, оглянувшись по избе, почти следом за матерью вышел на крыльцо. Стараясь дышать носом, он прислонил ся плечом к столбцу, поддерживающему над крыльцом тесовый навес-козырек. Постоял немного, присматриваясь. Темное небо было в.звездах, ярко горели они, и большая полная луна зависла как раз над усадьбой Дорафеиных. Хорошо были видны ближайшие избы с желтыми, едва проступающими пятнами окон, деревья в палисадниках, дворы; бани, полузанесенные городьбы.

«Луна, а не месяц, – вспомнил Шурка слова матери. – Месяц – если нарождается он или на исходе. А сейчас – луна, полнолуние. Несколько дней так будет. Потом на ущерб пойдет».

Мороз хватал за лицо, ноздри слипались, когда Шурка втягивал воздух. Но ветра не было; В этом, отчасти, и спасенье было. А ежели при этаком морозе да еще и ветер, то хоть сорок одежек надевай, пронесет насквозь. Самый сильный мороз, знал Шурка из разговоров взрослых, на восходе. К полудню послабеет чуток, а вечером, с сумерками, накалится опять. Главное, в часы первые, как выбрался на улицу, сохранить тепло, набранное в избе, не думать о холоде, делая свое дело. А далее забудешься, привыкнешь как бы.

В тишине чутко слышен был каждый звук под ногой и полозом. Вот в обе стороны конюх Родион Мулянин широко растворил тесовые ворота конюшни, выпуская лошадей на водопой. Конюшня на краю деревни, и кони мимо огородов, чередой, мерно ступая след в след, побегут к Шегарке по тропе, пробитой еще по первому снегопаду, шумно фыркая и мотая заиндевелыми головами. А до того, как выпустить лошадей, конюх с пешней и совковой лопатой на плече ходил на речку продолбить-прочистить замерзшую за ночь длинную и узкую, как корытце, прорубь. Конюх просыпается одним из первых в деревне, вровень с доярками, а может, и пораньше: работы у него на конюшне хватает. Пока он идет от речки к конюшне, пока кони бегут к проруби, воду в проруби затянет тоненьким ледком. Теснясь и толкаясь, кони обступят кругом прорубь, продавят мордами ледок и долго будут пить, как бы процеживая, всасывая холодную воду едва раздвинутыми губами. Напившись, не направляемые никем, они привычно побегут обратно.

Шурка шагнул с крыльца и, подняв плечи, прижимая к бокам согнутые в локтях руки, скоро пошел по стежке, протоптанной наискось через Щегарку, где на повороте берега сровняло снегом, через Жаворонков огород и дальше мимо изб к колхозному скотному двору-бычнику, чтобы взять быка, намеченного бригадиром еще с вечера: Староста была кличка быка.

Староста – длинный красно-пестрый бык с отломанным рогом – еще в телячьем стаде выделялся ростом и силой, за что и получил свою кличку. Тягуч он был и на первых порах, уже приученный- ходить в оглоблях. На колхозной работе доставалось ему само собой, когда же нужно было кому-то съездить для себя за дровами или сеном, старались захватить Старосту и наложить побольше на. сани, помня, что он сильнее других быков. Кто-то в сердцах черенком вил обломил быку рог. Кормили его вровень с другими быками, не прибавляя, запрягали чаще, заездили – теперь он ничем не отличался в загоне: худой, старый бык. Кличка осталась да воспоминания, что он был могучим когда-то. В эту зиму Шурка на Старосте еще не ездил.

Ездовых быков несколько пар всего в колхозе, наперечет они, и в работе постоянной, круглый год нет им роздыха – ни выходных, ни праздников. Быка для себя выпросить ой как трудно, особенно бабе одинокой. Казалось бы, чего яснее: без мужика баба -ей и помочь. Ан нет, все не так. Мужики, что ездовыми на быках тех же или на конях, они себя не забудут, так или иначе выкроят время, привезут что надо. А если одна, иди в контору – проси, кланяйся. Там черед надо соблюдать: раз в три недели дадут – хорошо, а то и на четвертую неделю перекатит. Да хоть и очередь подступила, не всегда получишь быка, что-нибудь да изменится не в твою радость.

С бригадиром о быке разговаривала мать. Зашел бригадир на телятник поглядеть, как она работает. А можно было и не проверять ее: работала она с совестью в ладу – в пятнадцать лет определилась сюда, уж сорок пять ей минуло, и бригадиров она пережила за свой рабочий век-несчетно. Бригадир был из молодых, заменял он временно хворавшего председателя, и гонору от излишней власти прибавилось у него заметно. Но мать повеличала его ласково и с просьбой тут же обратилась, боясь упустить:

– Дмитрий Федорович, быка бы завтра мне, за дровами съездить, а? Пока Шурка дома, поможет. Последний кряж распилили вчера. На два дня не хватит, Дмитрии Федорович!

– Да ты ведь на прошлой неделе брала, – бригадир шел по проходу телятника, мать за ним. – На прошлой… я помню. Неужто сожгли воз целый? Часто слишком просишь. Другие вот…

– На позапрошлой, Дмитрий Федорович, – поправила мать. – Забылся ты, видно. Тянули неделю, лишнее полено в печь бросить жалко…

– Ладно, – бригадир осматривал клетки, – пошлешь Шурку, Старосту пусть возьмет. А ты вот что, – повернулся бригадир к матери, – навоз подальше надо относить, к ручью самому. А то валишь прямо возле телятника, скоро дверей не открыть…

И ушел. Ни по фамилии не назвал мать, ни Еленой Николаевной, ни просто – теткой Еленой. Но мать не обиделась ничуть, а тут еще радость: быка дал. Это уже дома она рассказала Шурке, как быка выпрашивала, как строго разговаривал с нею бригадир и замечание сделал насчет навоза, хотя она сажней на двадцать выбрасывала навоз от дверей. А к ручью таскать – далековато…

Бригадиру самому о быке думать не приходится. У бригадира конь постоянно в руках: захотел – поехал. У него две поленницы дров прошлогодних еще возле плетня да в кряжах непиленные – возов до десяти, а то и больше. Но что с ним разговаривать, с бригадиром? Разно живут.

Шурка вышел на берёг пруда, к скотному двору, где размещались быки. Двор холодный, соломенный кругом. Шурка встал в дверном проеме – дверей не было – и долго всматривался в темь, в глубь двора, где, прижавшись друг к другу, опустив головы, тесно стояли быки. Придерживаясь о стену рукой, опустив голову, спотыкаясь о навозные глызы, Шурка обогнул быков; покрикивая, выгнал их в пригон, чтобы на свету отбить Старосту. Часть быков уже разобрали, но Староста был здесь. А Бурки уже не было, взяли. Бурка – бурой масти, проворный бык, на котором Шурка четыре лета подряд работал на сенокосе, копны возил. За лето Шурка, да и другие ребятишки так привыкали к быкам, что потом скучали, приходили проведать на скотный двор.

Увидит зимой Шурка Бурого, тянущего воз сена или дров, обрадуется, как приятелю давнему, лето вспомнит, сенокос. Прошлым летом подросшего Щурку из копновозов перевели в гребщики, на коне он работал, сгребал конными граблями подсохшую кошенину. А Бурый перешел к другому, Мишка Квашин на нем теперь копновозит.

Подняв хворостину, Шурка прикрыл ворота и погнал Старосту домой, шагая следом, разговаривая с ним, едва раскрывая на холоде губы. Шурке было жалко быка: какой он худой, изработанный. И старый, должно быть. Интересно, сколько же ему лет,, Старосте?…