Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-02 (страница 15)
– А верно, что Хонин летом подсунул тебе пробитый чалочный канат, которым ты сильно поранил руки?
– Не знаю, откуда взялся этот канат… Не знаю…
Следователь пристально, с интересом смотрел на меня.
– Ясно. Теперь ответь мне на последний вопрос: как ты относишься к Хонину?
– Я его ненавижу! ~
Он ничего более не сказал. Закончив писать, протянул мне исписанный лист бумаги:
– Прочитай, подпиши.
Написанное я читал невнимательно. Все это мне было неинтересно. Я понял, что следователь просто старался выяснить все обстоятельства этого дела, и разговор со мной ничего не изменил. И, наверно, не мог бы ничего изменить. Впрочем не все ли равно. Ани ведь нет в живых.
Он взял у меня листок и долго смотрел мне в глаза, потом сказал:
– Подумай, может, все было не совсем так, как ты рассказываешь? И не так уж безобиден Хонин. Что-то многовато за ним такого… не совсем ясного… В общем подумай. И приходи ко мне.
И по голосу его, и по внимательному сочувствующему взгляду я понял, что следователь вовсе не безразличен ко всему происшедшему.
Я вышел из прорабской, и ко мне сразу привязался откуда-то взявшийся Спиридонов. Стал рассказывать про своего зятя:
– И за какой грех Маньке такой мужик достался – ночью два раза встает и ест…
Я смотрел на него и тупо соображал, что он такое мелет.
Лишь сон на короткое время уносил мучившую меня безысходную боль. Но просыпаясь, я ощущал ее с новой силой. Особенно тягостно приходилось, когда я просыпался до рассвета, разбуженный неведомо чем. Я чувствовал себя в эти предутренние часы невыносимо одиноким. Оцепенело стоял у окна, глядя на спящие дома, на серое небо, на клочья облаков.
Иногда ночь выдавалась лунной, светлой. И лунные тени были особенно глубоки. Я тихо звал Аню, и голос мой казался мне чужим, холодным.
И каждый раз я возвращался назад, в прошлое, к аварии, столь быстрой и столь простой. Когда ударил ветер, я должен был не стоять спиной к крану, а бежать к нему, должен был в критическую минуту вскочить на машину с кирпичом, развернуть панель… Я как-то не думал о том, что все равно не успел бы. Только Хонин мог предотвратить аварию, если бы не выпустил из рук панель.
Хонин… Он, конечно, уйдет. В убийстве его никто обвинить не сможет. А наша ненависть для него – ничто. Уйдет на другую стройку… Уйдет… Все это уже далеко от меня. Но ведь там тоже люди, такие же, как я, как Аня, как все мы… Опять будут говорить о нем: парень видный, в работе аккуратен… Опять будет чьим-нибудь наставником… Нет, этого не должно быть!
Утром Оля спросила:
– Что ты думаешь делать?
– Что-то надо делать…
– Охота тебе… Все равно ведь ничего не изменишь. Аня погибла…
Я вскочил. И впервые под моим взглядом Ольга опустила глаза.
– Извини… Я не хотела…
– Оля! Гад должен получить свое! Получить то, что заслужил. Ани нет… может быть, потому, что слишком много попустительства позволяет себе каждый из нас. Я тоже… Если бы я раньше действовал иначе, если бы Хонина раньше со стройки… Понимаешь? Может быть, и Аня…
– Как жаль, что я ее не видела.
– А ведь Аня старалась выяснить, откуда взялся пробитый чалочный канат, спрашивала, как попали за доски мои рукавицы. Я же не сказал ничего об этом даже на собрании. Действовал именно так, как сейчас советуешь ты…
– Мама говорит, что тебе надо уйти со стройки, чтобы забыть…
– Забыть? – Я посмотрел на Ольгу так, что она покраснела.
Забыть Аню? Уйти в сторонку, спрятаться в уголок?… А ведь я прежде всего должен закончить то, что мы делали вместе с Аней. Я хочу жить так, как она.
Собрание проходило в необжитом еще, пахнущем краской заводском клубе.
Неуютно было от напряженного молчания. Олег Иванович смотрел на Беленького, ждал. А тот сидел у стены на корточках, молча разминал в пальцах папироску.
– Погоди курить, Михаил Афанасьевич. Доложи-ка лучше, как все было.
Я никак не ожидал, что к этому делу окажется иричастен бульдозеригст.
Беленький положил папироску обратно в кепку, встал:
– Б-б-было. – И надолго замолчал.
– Как все же вас угораздило? Да еще в начале рабочего дня?
– П-премия… – Беленький растерянно оглянулся на Хонина. – П~подвернулся вот он. Утром. Пойдем, говорит, отметим, пока они в с-снежки играют. Зажал ведь, говорит, премию-то, А я, жмот, что ли, какой? Сроду я не был' жмотом!
Все посмотрели на Хонина. Тот лишь едва заметно усмехнулся. Но усмешка была судорожной, натянутой.
– Я сам-то и не пил, – продолжал Беленький. – А этот, – он показал кепкой на Спиридонова, – подвернулся нам под руку и в буфете п-перебрал маленько. Так с-своей головы у него, что ли, нету? Отчего я должен регулировать, сколько ему уп-п-потребнть? А этот, – Беленький хмуро взглянул на Хонина, – два стакана молдавского вина выпил.
Хонин вскочил:
– Не был я пьяным! Врет Беленький! Я не пил!
Олег Иванович покачал головой:
– Держите себя в руках. В конце концов вы были не одни с Беленьким. С вами выпивал еще и бывший крановщик Спиридонов. Верно, Спиридонов?
Спиридонов суетливо вскочил, оглянулся на Хонина, глаза его забегали.
– Завязал я. Завязал… Утром солянку сборную ем. Непьющий я теперь человек! – По щеке Спиридонова медленно скатилась слеза.
Зал загудел. Послышались голоса:
– Да знаем мы его сборную солянку!
Олег Иванович помолчал. Я видел, каково давалось ему это внешнее спокойствие.
– Может быть, вы забыли, Спиридонов, почему вас сняли с крана? Мы можем напомнить и возобновить дело в судебном порядке… Тогда семью вашу пожалели, детей…
– Пили! – закричал Спиридонов. – Пили! И он пил! – Спиридонов показал пальцем на Хонина. – Я пил и он. Мы всегда с ним…
– Ясно, – кивнул Олег Иванович. – Кто еще хочет выступить?
Я решил, что начну с первой зарплаты, и посмотрел на Хонина.
Он сидел съежившись, низко опустив голову.
Весна медленно рождалась в мартовских вьюгах, апрельском слепящем солнце, блеске сосулек и грохоте капель.
И все же воздушно-зеленая трава появилась неожиданно, как-то в один день,
Небо еще полно гроз, но тучи уже светлы и мимолетны. Они уплывают, глухо прогремев, куда-то дальше, где еще светлее и бирюзовее небо.
Как непохоже все это на темную глубокую осень, связанную для меня с первым снегом, перемешанным с землей, перемешанным с тем страшным днем…
Весенним утром я явился в прорабскую.
– Олег Иванович, вот заявление. На курсы крановщиков.
– Ты же плотник. Уже на четвертый разряд тянешь… и уходить?
– Пойду на кран. Вместо Ани.
Лицо Олега Ивановича, худое, усталое, стало серым, он отвернулся, долго молчал. Потом подошел, обнял меня,
– Ну, иди…
Я шел к станции той же тропинкой, которой мы ходили с Аней. Но это была совсем не та тропинка, хоть мне знаком каждый ее изгиб.