Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-02 (страница 14)
Чувствовалось, что Аня спешила, то и дело сигналила, непрерывно щелкали контакты.
В это время на площадке появился Спиридонов, подошел к Хонину, подцеплявшему плиту перекрытия. Отвернул полу мятого пальто и стал доставать из кармана бутылку. Только его сейчас тут не хватало!
Резко засигналил кран, Аня наклонилась к стеклу, глядя вниз.
Появился Водяной, выразительным жестом показал Спиридонову, чтобы тот немедленно убирался с площадки.
Спиридонов нехотя поплелся прочь и все оглядывался и что-то бормотал.
Ветер вдруг изменил направление и подул резкими порывами.
На кране уже дважды срабатывал анемометр. Кран останавливался, и все ждали, когда утихнет ветер.
Привезли лестничные марши, и тут же пришел панелевоз с панелями, встал так, что ни проехать, ни пройти.
Водяной, сильно жестикулируя, ругался с шофером, однако голоса его почти не было слышно.
Шофер стучал пальцем по своим наручным часам, отвечал, что машина полдня стоит под погрузкой, полдня – под разгрузкой, потому что на стройке нет никакого порядка.
И тут же, как на грех, пришла автомашина с лесом. Петров велел нам самим сгрузить с прицепа доски. Мы надели рукавицы и принялись за работу.
Время от времени я поглядывал на кран. Ане приходилось, видно, нелегко. Ветер то ослабевал, то дул с неистовой силой. В окно кабины хлестала редкая снежная крупа. Внизу суетились, спешили люди. Вся работа по разгрузке пришлась на Аню: в этот день начальник СУ велел перегнать автокран на какой-то другой объект. Второй автокран был в ремонте,
Мы торопливо сгружали доски с прицепа, чтобы поскорее освободить проезд.
Внезапный толчок шквального ветра чуть не сбросил меня с машины, словно перышко, вырвал из рук доску. И тут же странный сдавленный крик повис над стройкой. Крик был какой-то совсем нечеловеческий, несколько голосов будто слились в долгий страшный стон.
Мы все разом обернулись. Я вначале с недоумением отметил про себя неестественный угол, под которым двигалась стрела башенного крана. Потом я понял, что стрела неподвижна. Но что же происходило? И вдруг сердце полоснул ужас – кран падал. Падал медленно, описывая в смутно-белом небе плавную кривую и быстро набирая скорость. Мне показалось, что за стеклом несшейся к земле кабины крана на миг мелькнуло лицо Ани.
Кран рухнул на фундаментные блоки. От чудовищного удара тяжело качнулась земля. Полыхнуло короткое замыкание.
И люди закричали.
Я спрыгнул с машины и бросился к упавшему крану. В несколько прыжков был у кабины.
Аню я сразу не увидел. Кабина показалась пустой. Потом я разглядел, что Аня лежала в углу. Лицо ее было осыпано битым стеклом.
Кто-то побежал вызвать «скорую помощь».
Олег Иванович, потерявший где-то шапку, прибежал из прорабской, поднял, когда ломами свернули смятую дверь кабины, на руки Аню и понес ее поперек подкрановых путей прямо на стену.
Кто-то тихо и тоненько заплакал в тишине. И все бросились вперед, каждый, видимо, хотел убедиться, что Аня жива, но, едва взглянув на нее, одеревенело выпрямлялся.
Олег Иванович дошел до глухой кирпичной стены главного корпуса и остановился, потом оглянулся на нас.
Анина рука висела безжизненно, с пальцев длинными каплями стекала кровь.
В тот же день в больнице, не приходя в сознание, Аня скончалась.
После случившегося собирали нас чуть не ежедневно. Одно собрание проходило даже у самого управляющего трестом; Говорили о технике безопасности, о безответственности отдельных руководителей – надо полагать, имелся в виду Олег Иванович, – допустивших аварию, о неопытности крановщицы.
И все время у. меня было такое ощущение, что говорят не о самом существенном, что о другом надо вести речь, но пока сам не мог разобраться в своих чувствах»
На многих стройках опломбировали краны. Линейные механики колесили по всем районам, проверяя состояние строительной техники,
А у нас по стройке ходил следователь – худой медлительный человек с желтой лапкой под мышкой, разговаривал то с одним, то с другим, что-то измеряя рулеткой на месте аварии, просматривал бумаги Олега Ивановича. Однажды он и меня вызвал в прорабскую.
Мы сидели по разные стороны голого дощатого стола, на краю его лежала коробка передач от ГАЗ-69. Выло неуютно и жутковато.
Следователь спросил, где я находился во время аварии. Я ответил,
– Где находился стропальщик?
– Как где? Тут же. Подцепил панель и…
– И что? – Следователь перестал писать и поднял голову.
– …и стоял…
– Стоял… – повторил следователь. – А в это время панель повернулась плоскостью к ветру… Стропальщик должен был развернуть, вернее, вообще не выпускать из рук панель.
– Там же стояла машина с кирпичом.
– Ну, влез бы на машину!
Следователь резким движением что-то зачеркнул и уже вяло спросил:
– В каких отношениях вы находились с потерпевшей?
– С кем? – Лишь задав этот вопрос, я понял всю его глупость.
Следователь же и ухом не повел.
– Тут разное говорят, – продолжал он. -
Будто стропальщик Хонин сильно интересовался ею, а ты… – Следователь перешел на «ты». – Так в каких отношениях вы были?
– Да ни в каких мы не были отношениях! Разговор стал напряженным.
– Ни в каких?
Он, глядя в упор на меня, вытянул под сто-лом ноги и достал из кармана брюк мятую пачку «Беломора». Закурил. И, отмахиваясь ладонью от дыма, принялся что-то писать.
– Говорят, красивая была девушка?
Я проглотил собравшуюся у меня во рту слюну, словно горсть песку. Ничего не ответил и отвернулся к окну.
Застрекотал телефон. Следователь приподнял трубку и сразу положил ее обратно.
Как раньше я не догадался, что во всем виноват Хонин? Это из-за него, гада, все произошло! Только из-за него. Ведь панель – такой парус, такой парус!…
Я вспомнил, что именно в тот момент кто-то крикнул: «Держи!»
– Так как все-таки? – донеслись до меня слова следователя. – Мог стропальщик влезть на машину с кирпичом и развернуть панель ребром к ветру?
– А он сам что говорит? – спросил я, забыв, что сижу перед следователем.
– Говорит, растерялся. Все, говорит, внезапно произошло. Не он ведь, говорит, давал команду сгружать панели.
Помолчав, следователь спросил, не был ли пьян стропальщик.
– Говорят, он частенько выпивал…
– Выпивать-то он выпивал…
Я умолк. Но следователь понял, что я сказал не все.
– И что же?
– Да нет, ничего… Тогда, по-моему, он был трезв.
– По-твоему… А незадолго до аварии к нему подходил бывший крановщик Спиридонов, бутылку доставал из кармана будто бы… Ты разве не видеш?
– Видел. Они не пили.
– Точно?
В ответ я лишь пожал плечами. Получается, я надежно страховал Хонина от возможного обвинения. Влезть на машину с кирпичом он, ясное дело, мог. Мог не выпустить из рук панель, не дать ей развернуться под напором ветра, а стало быть, мог спасти Аню. Но не такой он человек, чтобы спасать кого бы то ни было. Я не думаю, что Хонин умышленно ничего не предпринял, чтобы воспользоваться аварийной ситуацией. Просто он привык никогда ничего не делать для других, и тут сработал этот, так сказать, рефлекс, ставший его привычкой. Вскакивать на автомашину, хватать руками поднимаемую краном панель – это было и опасно для него, и запрещалось всеми правилами. Здесь могло включиться только одно правило – правило самоотверженности.