Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1979-02 (страница 5)
Жутковато Кольке одному, да еще этот одичавший кот (забытый в прошлом году лесорубами) кричит дико на чердаке. Кажется, что кто-то ходит вокруг избушки в темноте. Надо идти с чайником к озеру за водой. Хорошо, что начальник не взял с собой ружье, есть еще четыре патрона. Колька позвал в темноту: «Кис-кис-кис». Но кот сразу затаился.
Сырые дрова долго не разгорались, шипели, трещали. Но тяга была отменная, и вот в трубе уже завыло, загудело, дрова вспыхнули, стали стрелять, так что, казалось, вот-вот плита развалится.
Колька подтянул поближе к плите раскладушку, открыл дверцу, стал греться, поворачиваясь к огню то левой, то правой стороной, блаженно зажмурил глаза. Протянул было к огню ноги, но сразу же поджал обратно – горячо. Зашумел чайник, от белья шел пар, нагревалась избушка. Колька закурил, вздохнул шумно, отогнул спальник и достал книгу: «Растения – индикаторы полезных ископаемых». И стал сравнивать то, что принес он из тайги сегодня, с теми, что нарисованы в книге. Сходства было маловато. Может, к осени цветы увяли и сильно изменили свой обычный вид? Он не стал их выбрасывать, вложил между страницами и снова спрятал книгу в спальник. Чайник еще не закипел, и Колька достал, опять же из спальника, но уже из другого угла, второй том «Записок Пиквикского клуба» и сразу стал простуженно хохотать над каждой страницей, кашлять. Он вертел от удовольствия головой, а в самых интересных местах втягивал сквозь зубы с восхищением воздух, отчего получалось: «С-с-с…» – быстро почесывал под мышками, приговаривая: «Вот, собака!» Вдруг отложил Диккенса, достал опять книгу о растениях, поднес поближе к огню, принялся рассматривать: «Вроде и те, а вроде и не те. А вдруг все же те – вот ведь обрадуется начальник!»
А чайник между тем закипел. Колька встал на раскладушке, дотянулся до полки, взял пачку чая, стал заваривать. За окном шумела ночная тайга, озеро расходилось вовсю, светилась пена прибоя. Озеро выплескивалось и било, било о камни сразу за избушкой.
Колька пил крепкий, несладкий чай, глядел с удовольствием на солидную горку заготовленных дров – хватит на случай непогоды. Трудно было поверить, что где-то в городе есть ванна и чистая простыня, есть мать, которая говорит отчужденно: «Ну что ты нашел у этих геологов? Вся жизнь у них на колесах». «На колесах!» – поддакивает отец и трясет головой…
Колька стал думать, что заварка и курево у него есть, на утро осталась целая куропатка, а днем он сходит, глянет – не попались ли налимы в сетку. Через два дня вернется начальник, и они будут выходить в город. Потом он стал просто глядеть на прогоревшие уже дрова, на пепел, на осыпающиеся угли. Возникали и тут же исчезали какие-то замки, острова, целые города даже. Закаты-рассветы, которых он не видел никогда, какие-то сказочные южные страны, где он не бывал никогда. То грустно ему становилось, то совсем хорошо – как два года тому назад, когда играл вечерний оркестр. Колька стал напевать:
Где солнце Мексики пылает, как опал, Где в людях страсть пылает, как огонь в камине, Я никогда еще в тех странах не бывал…
Колька уже видел у геологов опал, опал пылать не может – мутноват, но все равно приятно было петь эту глупую песню, приятно было вспомнить, какие глупые песни нравились ему всего два года тому назад. От тепла, от выпитого чая его дыхание стало ровным и глубоким, глаза слипались, он хотел еще что-то вспомнить, но тут же уснул. Когда ночью в печке прогорело и он замерз, полез, не раскрывая глаз, в темноте и тишине в мешок и теперь уже по-настоящему уснул до утра…
Успели выйти до первого снега.
– Сначала включим обе плитки, – начальник подошел к термометру на стене с отставшими старыми обоями, – минус пять.
– Да, колотун у тебя порядочный, – согласился Колька, – как в коридоре, – он подышал перед собой. – Хо-хо-хо… – пошел пар, – скоро снесут ваш барак?
– Да все обещают да обещают, – начальник задернул желтую пыльную штору на небольшом с фанерной форточкой окне, застелил стол газетой и огляделся. В комнате не стало уютнее.
– Давай, Колька, хозяйничай. Тушенку вскрывай, лук пожарь, – он сбросил ватник и остался в свитере и шерстяной шапке. Присел на раскладушку, стал просматривать почту. Старые газеты, журналы отбрасывал на раскладушку, а рядом на большой рюкзак положил письмо и открытку. Глянул на Кольку.
– Дожились, за все месяцы – одно письмо… Делай кофе черный на двоих.
– Идет, – сказал Колька. – Значит, забыли. А куда ты шкаф дел? В том году еще здесь стоял.
– Выбросил, Колька. Зачем эта рухлядь? В дверь постучали.
– Не открывай! – прошептал Колька.
– Да ты что, ты что? Это же кто-то из соседей. Давай! – крикнул начальник.
Дверь приоткрылась, неуверенно заглянул мужчина лет пятидесяти с небритой физиономией.
– С приездом!
– А-а, Митрофанович, заходи! Митрофанович откашлялся и просунулся в комнатку побольше, уставился на Кольку.
– Да заходи, заходи. Снимай, Колька, тушенку, сгорит ведь!
Колька снял, стал резать хлеб, собирать на стол. Сполоснул кружки.
– Ну, поскольку? – повернулся начальник к Митрофановичу и встряхнул четвертинкой спирта.
– Да, господи, – умиленно простонал Митрофанович, проглотил слюну и развел руками.
– Ясно, – весело сказал начальник, – тогда все зараз.
– Правильно, – быстро согласился сосед – да меня и Шура ждет. Она у меня не любит это, я ведь на минутку. Мы ждем, ждем, каждый день ждем, а тут слышу – вернулся, наконец. Дай, думаю…
Кольке же от трех кружек кофе захотелось спать. Он залез в спальник на раскладушке и под разговоры уснул.
Утром Сергей Анатольевич сказал:
– Ну, брат, надо как-то жить начинать, а? – посмотрел на Кольку и снял с вешалки теплый свитер. – Держи, и брюки – тоже. Ничего, ничего, заправишь в сапоги – и сойдет до магазина. Или вот что, давай-ка вот ботинки теплые надевай, мне они малы, а тебе сейчас в самый раз.
– Но…
– Никаких но! После бани, после парикмахерской пойдем шапку купим, а то прямо дикобраз ты какой-то. Да и мне не мешает, – начальник почесал бороду. – Веничек, что ли, у Митрофановича попросить.
Они вышли из темного барака на крыльцо, на солнечный свет, на первый зимний снег. А когда их глаза смогли что-то разглядеть, они увидели, как из остановившейся против барака машины вышли два милиционера в новенькой зимней форме и направились прямо к ним.
– Вот и все, – прошептал Колька, а начальник вздохнул…
А потом начальник писал характеристику на Кольку на десяти страницах. И о том, что Колька трудолюбивый, и о том, что понимает тайгу, и хороший товарищ, и т. д. Писал и о том, что знает Кольку третий год и просит оставить его с ним. А он, Сергей Анатольевич Курчаткин, обязуется глядеть за ним в оба и обещает, что Коля Усов кончит восемь классов, а впоследствии и геологический техникум.
– Да-а, – сказал воспитатель детприемника, прочитав характеристику. – Ты бы рассказал, Коля, про своих друзей, про тайгу. Я ведь по-настоящему-то в ней и не был. Так, иногда под выходной выберусь на Пагель, на мормышку подергать.
– Знаю, – Колька вытащил руку, на которой сидел до сих пор, и махнул ею пренебрежительно. – На Пагеле тоже можно, но не интересно, рыбаков из города всегда понаедет.
– А там, в Хибинах, что – интереснее? Отряд ведь там стоял?
– Да.
– Ну, вот и расскажи мне про отряд, про тайгу. Какая она?
Колька вздохнул, опять засунул руку под себя, поерзал, но все же стал рассказывать. Об отряде, о тайге, о начальнике. Он чувствовал, что дело это бесполезное. Разве можно вот так сразу взять и рассказать. Он что-то говорил и о моряке, руководителе кружка при Дворце пионеров, и об учителе географии, об Олеге говорил. В общем обо всем, что вспомнилось в это утро. Но уже вяло, без интереса, перескакивая с пятого на десятое, и, наконец, совсем умолк с глубоким вздохом.
Какое-то время они сидели и молчали, прислушиваясь к шуму и хохоту, доносившемуся из класса.
– Ну, что ж, Усов, – сказал воспитатель, – иди. Пришли мне Гирусову.
– А что сейчас в классе?
– В классе? Лекция. Работник горбольницы проводит. Алкоголь и курение – яд для детского организма. Интересно? Ну, иди, иди. Гирусову не забудь прислать.
Когда Колька ушел, воспитатель поднялся, прошелся по комнате, снова сел за стол.
– М-да, – одной рукой отодвинул папочку скоросшивателя, в которой уместилась вся жизнь Николая Усова, другой – потер переносицу. На минуту закрыл глаза. И вдруг увидел много живых людей. Кто-то из них был похож на старичка – учителя географии, кто-то на руководителя кружка «Полный вперед!», кто-то на Колькиных родителей… Были здесь и другие люди: хорошие и не очень, равнодушные и те, что писали (сквозь пальцы он видел последнюю страницу дела) характеристику, и фразу начальника: «…прошу оставить Николая Усова со мной, а я обязуюсь…»
– Ну, кто ж его тебе отдаст, дорогой Сергей Анатольевич, – усмехнулся воспитатель, – при живом-то отце с матерью.
Но это «обязуюсь» как-то выделилось, затвердело, связалось с наступающим утром и не то, чтобы задело воспитателя, а словно бы сдвинуло с места всех этих людей из скоросшивателя за тридцать две копейки, из Колькиного вымученного рассказа, включило их в какую-то сложную, единую эстафету. И себя вдруг увидел воспитатель среди них – где-то там, поближе к последнему этапу эстафеты. Только не палочку они передают друг другу – живого человека. С больным ухом, одного зуба нет, под носом потемнело – пробиваются уже усы, – а шея еще тонкая, детская, торчит из разношенного воротника ковбойки.