Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1979-02 (страница 4)
– Ну, жили в избушке. Жили и жили. Ну, как раз над самым прииском. Ну, мыли и мыли. И шло, ну, золотишко, ну, так себе. Ни шатко, ни валко. Так? Так. А в конце лета солдат к нам заявился. Солдат, ну, как солдат. Возьми да возьми его в бригаду. Здоровый малый. Известно, после армии. Пропьются, ну, потом на чернушке сидят. Охота, ну, и приодеться, и то, и се. Поставил, как водится, да-а. Это, ну, чин-чинарем, а как же! Выпили. Выпили, ну, конечно, заспорили. Так? Так. Кто, значит, с одного удара кувалдой валун, ну, разобьет. Мы дверь этим вал/ном все лето подпирали, когда, ну, куда уходили. Взял солдат кувалду. А мы расступились. Да ка-ак ударит! Валун разлетелся на десять частей. А там, ну, этот… самородок, во-о, – канавщик присветил окурком свой кулачище, показалось маловато, добавил второй такой же. – Во-о-о!… Схватил самородок солдат – и на прииск, и был, ну, сам таков. Вот, значит, какая история с арифметикой была на Безымянном. Там еще было тогда, ну, это… золотишко, э-эх…
– Что ж, бывает, – согласились все с канав-щиком и стали спать, ведь он последним уже рассказывал.
Рано утром начальник вышел из палатки и увидел Кольку на сопке. Тот ходил по крупной осыпи, глядел себе под ноги, иногда брал глыбу под силу и с размаху бросал вниз. Если удавалось разбить, садился на корточки и рассматривал внимательно обломки. Начальнику стало весело.
– Да кто ж в этой породе, Колька, золото ищет! – крикнул он. – Это ж габбро.
– А блестит!
– Не все, что блестит, золото. Запомни, брат, эту истину.
– А в какой же породе искать-то его, научи. Научишь?
Кое-что попроще, конечно, Сергей Анатольевич рассказал Кольке о Земле, о минералах, что-то рассказали другие геологи. Все думали, послушает, послушает Колька – да и на рыбалку, как обычно, соберется. На рыбалку он, действительно, собрался, пропадал день-другой. А пришел, рыбу – поварихе, а сам, как есть во всем мокром, подсел уже к кому-то, начал камушки из кармана доставать.
– Это что черное блестит?
– Биотит, – отвечают ему.
– А это, тоже биотит?
– Нет, это, Колька, роговая обманка. Видишь, штриховка косая и твердость уже не та.
– А почему?
– Температура образования тысяча двести градусов.
– Врешь!
– Ну, что ты в самом деле пристал. Иди; иди, – гонят его.
И идет он, ошеломленный температурой в тысячу двести градусов. Шепчет: «Надо же – тысяча двести!» Глядь, уже к другому подсел.
– Слышь, а, слышь, правда, что эта… как его, со штриховкой – вот, роговая обманка, да? Ну, вот она при тысяча двести образуется?
– Правда, правда.
– Ага! А как думаешь, такая температура каким светом светится?
– Как каким? Да никаким.
– Да ты что?! Тысяча же двести градусов! Свечка вон при трехсот как горит.
– Колька, не ме-ша-ай!
Походит, походит – к третьему уже подсел:
– А почему?…
Посмотрел, посмотрел на него начальник, покусал карандашик и подозвал.
– Ты, брат Колька, не обижайся – у нас запарка, сам видишь. Сегодня навалились, хотим карту кончить, чтобы на другую площадь без хвостов выходить. А ты вот что, почитай-ка пока вот эту книжечку, – и дал он Кольке книжку под названием «Общая геология». – Может, что интересного для себя и вычитаешь…
Поднатаскался Колька за сезон. Уже с прибором умеет обращаться, в маршрут берут era охотно. Не заскучаешь с ним. Биотит от роговой обманки хорошо отличает. Главные породы знает, в карте разбирается. Молоток у него настоящий – геологический. Лупу начальник подарил. Носит ее Колька, как заправский геолог, в нагрудном кармане энцефалитки, на веревочке. Когда камералят (разломы на карте вытягивают или породы раскрашивают), Колька тут же вертится. Молчит, глаз не оторвет, иногда лишь, руки засунув под мышки, в восхищении потянет сквозь зубы воздух: «О-о-о…» Гонят его – огрызается. На студентов, конечно, огрызается: «Салаги, биотит от роговой обманки отличить не могут, а туда же!» На что начальник грозно кричит: «Колька!»
К концу сезона у него накопилась собственная коллекция минералов – целый пробный мешочек. В основном – это рудные минералы, к ним у Кольки слабость (из-за блеска, наверное): халькопирит, пирит, борнит, марказит… После ужина любит он очистить местечко на столе, вывалит свое сокровище и рассматривает через лупу. Что-то бормочет. Некоторые образцы, покрасивее, он всерьез считает драгоценными камнями, тут его не переубедишь. Он заворачивает их в оберточную бумагу и держит отдельно. Каждый вечер пересчитывает – не пропали? А начальник, Сергей Анатольевич, то на Кольку поглядывает, то на студентов своих, практикантов. Студенты маршруты нанесли на карту, этикетки к образцам прилепили – теперь в карты режутся на щелчки.
– Все люди, как люди! – сказал воспитатель. – Ты бы, Коля, хотя |5ы восьмой класс закончил. Как люди. А уж потом…
Начальник, Сергей Анатольевич, как узнал, что он в этом году восьмой класс не кончил, выгнал из лагеря.
– И чтобы не приходил, – крикнул в сердцах вдогонку, – пока справку не принесешь!
Но куда Колька пойдет? До города шестьдесят километров, реки разлились, сапоги худые, в животе пусто. Ночевал два дня за ручьем в старом сене вместе с одичавшим за зиму котом. А на третью ночь начальник передал через повариху:
– Черт с ним, пусть в лагерь приходит, а то… – хотел было сказать про Колькино больное ухо, да сказал другое, – а то кот ему все уши обгрызет.
– Ох, и попадет мне, Колька, от твоих родителей! Ну, что мне с тобой делать? – встретил такими словами. Посмотрел, посмотрел и, махнув рукой, отвернулся. – Вон в углу твой прошлогодний спальник. Ешь да стелись. Завтра на выброску. Чтоб харч зря не переводил.
А Колька и рад-радешенек. Пронесло до осени. До осени еще долго! Красота! Есть у Кольки на примете два озера. Одно озеро, если в солнечный день глядеть с хребта, синее-синее. А другое – медно-красное. А озера-то рядышком лежат. В чем тут дело? Разобраться бы. Время есть до осени.
К концу месяца Сергей Анатольевич ушел в город закрывать наряды. Когда через три дня возвращался в отряд, еле добрался. Началось такое дружное таяние снегов в горах, что вчерашние ручьи, которые три дня тому назад он перепрыгивал без разбега, превратились в реки.
Лагерь, как он и предполагал, оказался затопленным. Плавали в сумерках, подернутых редким туманцем, ящики, бумага, наполовину затопленное ведро. На сопке – дымок. Туда, сняв две палатки, перебрался отряд. Но подниматься начальнику вверх так не хотелось! Все же устал он, добираясь сюда по большой воде. Он крикнул зачем-то:
– Эй, есть здесь кто-нибудь живой!
– Ага! – вдруг радостно ответила одна из палаток и, откинув мокрый полог, выглянул Колька. – Ты чего так долго не приходил, я жду, жду… – с обидой заговорил он, откашливаясь, отплевываясь, наверное, целый день ему не с кем было поговорить.
– Да я шел, Колька, шел, – улыбаясь, начальник проходил в палатку, – и вот… пришел.
Так с улыбкой и повалился на раскладушку. Колька радостно суетился вокруг, снимал с него рюкзак, стаскивал резиновые сапоги. Отвернул спальник, достал сухие носки и с гордостью протянул начальнику. Тот засопел: «Ну, чего ты». Но, нагнувшись, стал надевать на ноги, посиневшие от трехдневной мокрой резины. А Колька подбросил в печку дровишек – и вот уже затрещало, загудело, и, несмотря на то, что на полу стояла вода местами на четверть, тепло и уютно показалось начальнику в палатке. Его охватило блаженное чувство: он дома, его ждали, ему здесь рады. Колька достал свечу и, посмеиваясь, говорил:
– Не зажигал, тебя ждал. Чего так долго?!
– А я вот, – сказал начальник в пространство. – Разлилось ведь все кругом.
– Знаю.
– Чего же ты со всеми не ушел? – тоже посмеиваясь, говорил начальник.
– Чего, чего! Ничего!
Начальник дотянулся до рюкзака, отстегнул клапан, достал письмо.
– Дождался?! – вскрикнул Колька, приподнимаясь в мешке на локоть.
– Да нет. Это тебе.
– Врешь!
– Тебе, тебе. Держи. Колька взял, повертел.
– О-о-о! От Олега, от дружка. Помнишь, рассказывал? Где взял?
– Матушку видел твою в городе.
– Ну?
– Вот тебе и ну! Ругается. Но письмишко тебе передала. Читай, читай, я пока банки открою.
Колька, прежде чем читать, скрутил ловко самокрутку, смочил языком, по привычке сплюнул и закурил…
…Потом свеча прогорела, они лежат в темноте, тихо журчит под раскладушкой вода. Начальник говорит:
– Вот, хотел тебя оформить на работу. Чтобы все было законно. Кадровик заартачился – года не хватает. Вот бюрократ!
– Может, на следующий год? – с надеждой спрашивает Колька.
– На следующий, на следующий! За год много воды утечет. Школу-то бросил? Бросил. Из дому ушел?
– Ушел, – соглашается Колька, залезая поглубже в спальник, а сам думает: «А-а! До осени еще далеко, до осени еще все рассосется, может быть…»
Так и думалось ему, что до осени еще далеко, а она – тут как тут. Вспыхнула последний раз тайга всеми мыслимыми красками и присмирела. Посветлела, неторопливость появилась в ней, достоинство. Хрустит под сапогом подмороженными за ночь травами, тускло сверкнет ледком на протоке. Другие к осени в город из тайги рвутся, так им все тут за полгода осточертеет – мошка, рюкзак, резиновые сапоги и каша без конца. В городе паровое отопление, асфальт, девушки, а главное – письма до востребования. А Кольку в городе одни неприятности ждут, он туда не рвется. Мать постаралась, и в детской комнате милиции он зарегистрирован как бродяга. Чего ему в город рваться?! Начальник тоже как будто туда не спешит. Вначале письма ждал – то вспыльчив был, то – задумчив, а к осени успокоился вместе с природой. Студентов по домам отпустил. Теперь ушел канавщиков снимать. Колька в избушке один…