Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-05 (страница 4)
– На курсы записалась? Клава кивнула головой.
– Значит, тоже скоро на фронт? – покосившись на мать, шепотом спросила Леля. – Как же с мамой?
Клава в ответ только вздохнула…
…Вечером она провожала сестру. Евдокия Федоровна на станцию не пошла: не надеялась на свои ноги. С трудом спустилась она со второго этажа, посидела с дочками на крыльце, потом обняла Лелю и беззвучно заплакала.
Леля, обычно грубоватая и неласковая с матерью, сейчас растрогалась и принялась уверять, что мать одна не останется, а будет жить вместе с Клашей.
– Ведь так… да скажи ты маме… – толкнула она сестру, которая с безучастным видом смотрела на догорающую на горизонте зарю.
– Ладно, дочка, – пересилила себя Евдокия Федоровна. – Я ведь все разумею. Раз ты уходишь, старшая тоже дома не усидит. Считайте, что я вас обеих и провожаю. Идите, дочки.
На станции творилось что-то несусветное. Пути были забиты железнодорожными составами. Из вагонов выносили раненых и укладывали в грузовик. Теплушки были переполнены беженцами. Женщины у водокачки стирали белье, между путями горели костры, на них готовили еду, всюду сновали ребятишки. Поезда трогались без всякого предупреждения, и застигнутые врасплох беженцы наспех тушили костры, бросали на тамбуры недогоревшие чадящие поленья – берегли топливо. С воплями и криками гнались за поездом отставшие женщины и ребятишки.
Сестры с трудом отыскали состав, идущий на Псков, нашли нужный вагон. В нем уже было полно девушек-санитарок.
– Ну, Лелька, смотри… чтоб нам не краснеть за тебя, – сказала на прощанье Клава.
– Еще что! – грубовато ответила Леля и, устыдившись, крепко обняла сестру, поцеловала в губы и скрылась в вагоне.
Вскоре поезд тронулся и, лязгая колесами на стыках, отошел от станции.
Над городом завыла сирена. По радио объявили воздушную тревогу…
Утром чуть свет Клаву вызвали в райком партии.
– Не удивляйся, что так рано подняли, – протягивая руку, объяснил ей секретарь райкома Остроухов, плотный, крупнолицый мужчина с седеющим ежиком волос на голове. – У нас теперь рабочий день без начала и без конца. Присядь, подожди!
Дмитрия Алексеевича Остроухова Клава знала неплохо. Не один раз, придумав с пионерами какое-нибудь интересное дело: то по-настоящему пылающий костер на берегу Горохового озера, то встречу пионеров со старыми коммунистами и знатными людьми города, то далекий поход по местам первых боев Красной Армии – и натолкнувшись на прохладное, сдержанное отношение работников райкома комсомола, Клава прорывалась в кабинет к секретарю райкома партии и принималась горячо отстаивать свою затею.
– Несподручно мне заниматься такими делами… Возраст не тот! – отшучивался Дмитрий Алексеевич, но Клава настойчиво заставляла выслушать себя.
Работники райкома комсомола обычно получали от Остроухова изрядную головомойку, после чего довольно косо посматривали на вожатую Назарову.
Одно время в Острове много говорили о бережливости, о режиме экономии, всюду по этому поводу читались лекции, проводились беседы, газеты печатали одну статью за другой.
Тогда дружина Клавы Назаровой собирала утильсырье и металлолом. Разыскивая на складах и пустырях всякую ненужную заваль и хлам, пионеры порой находили довольно ценные вещи, о которых хозяйственники давно забыли. Клава распорядилась подбирать все, что забыто и заброшено. Пионеры, войдя в азарт, перетащили на школьный двор кучу полезных вещей. Потом Клава составила подробную опись, где и у какого хозяйственника обнаружена та или иная вещь, и отнесла список секретарю райкома.
Остроухое побывал на школьном дворе, а потом на совещании хозяйственников зачитал Клавину опись, чем привел хозяйственников в немалое смущение.
С тех пор – надо ли было проверить чистоту в городе или сохранность древесных насаждений – секретарь райкома не раз обращался к Клавиным пионерам с просьбой, чтобы они «подобрали ему материал для доклада».
Сейчас в кабинет секретаря то и дело входили люди, склонившись над столом, вполголоса докладывали, как идет подготовка к эвакуации населения и предприятий города.
Клава пыталась догадаться, зачем ее позвали в райком. Неужели опять поручат какую-нибудь работу с детьми? Может быть, пошлют сопровождать эшелон с детдомовцами и школьниками. Ну, нет… Ей надо догонять Лельку…
– Прошу, – пригласил Остроухое, когда волна посетителей немного спала. – На фронт, наверное, собралась?
Клава кивнула.
– Откуда вы знаете?
– Время такое – догадаться нетрудно, – усмехнулся секретарь, – сестру проводила, сама на курсы записалась… Так вот, Клаша. Фронт для тебя уже есть… Здесь же, в городе, рядом.
– Как в городе? – не поняла Клава.
– Хотим послать тебя в истребительный батальон к комсомольцам. Будешь помогать Важину…
– Василию Николаевичу? – вскрикнула Клава.
– Да, да. Он назначен командиром истребительного батальона.
– Дмитрий Алексеевич, а кого истреблять будем? Неужели город еда… – Клава не договорила, помешал телефонный звонок. Выслушав кого-то и сказав, что он немедленно выезжает, Остроухое поднялся из-за стола и нахлобучил на голову фуражку.
– Так как же, Клаша? Ребят ты знаешь. Многие – твои бывшие пионеры. Будешь у них вроде за политрука… Твоему слову они вот как верят. А положение в городе не из легких, ожидать можно всякого… Согласна?
– Раз надо, пойду. А курсы я все равно не оставлю…
– Что ж, учись… пригодится. Желаю успеха!
Заглянув домой и предупредив мать о своем назначении, Клава направилась в родную школу, где теперь размещался истребительный батальон.
У дверей со старенькой трехлинейной винтовкой в руках стоял на посту Саша Бондарии. Он был в своей неизменной школьной вельветовой куртке с молниями, в тапочках на босу ногу и в сатиновых спортивных шароварах. Куртка была заправлена в шаровары и перетянута широким солдатским ремнем, на котором висел патронташ. От аккуратного пробора, которым Саша блистал на выпускном вечере, не осталось и следа, темные волосы были взлохмачены, и на макушке чудом держалась залихватски посаженная крошечная кепка с кнопкой.
У школьной ограды толпилось несколько мальчишек во главе с Петькой Свищевым. Они завистливо поглядывали на Сашу, особенно на его винтовку, вздыхали, переминаясь с ноги на ногу, и упрашивали часового пропустить их в школу, к командиру истребительного батальона.
– Сказано вам, без пропуска нельзя, – отбивался от них Саша. – И, вообще, шли бы вы по домам… тут вам не игрушки. Путаетесь под ногами, мешаете только.
– А, может, я книжки в классе забыл, – настаивал Петька. – Почему в школу не пропускаешь?
– Спохватился тоже… Какие теперь книжки, когда война.
– А почему тебе автомат не дали? – -не унимался Петька.
– Винтовка тоже неплохо…
– А, может, она учебная… не стреляет. И патроны, наверное, холостые.
– Много ты понимаешь, – рассердился Саша и запальчиво принялся объяснять, что винтовка у него самая настоящая, боевая, безотказная и патроны совсем не холостые.
– А часовому на посту разговаривать не полагается, – усмехнулась Клава, подходя к дверям школы.
Саша вспыхнул, как девица, и, бросив на мальчишек свирепый взгляд, замер по стойке «смирно», прижав винтовку к бедру.
Клава, косясь на сконфуженного часового, взялась за дверную ручку.
– Про-пропуск? – сдавленным голосом произнес Саша.
– Пропуск?! – с деланным удивлением переспросила Клава. – Разве ты меня не знаешь? Я же старшая пионервожатая.
Саша смутился еще больше.
– Нельзя без пропуска… Никому… Так приказано… – забормотал он и с решительным видом загородил дверь.
– Наконец-то часовой вспомнил свои обязанности, – улыбнулась Клава и покачала головой. – Ах, Саша, Саша…
Она показала ему направление райкома и вошла в школу.
Истребительный батальон, составленный из выпускников школы, из старшеклассников и городских комсомольцев, размещался в школьных классах. Парты были вынесены в коридор, на полу лежали матрацы, набитые соломой или сеном и застеленные разномастными домашними одеялами: комсомольцы находились на казарменном положении. В углу, в козлах, стояли винтовки, на стене висели противогазы. Тут же были свалены фанерные мишени для стрельбы, прицельные станки, учебный станковый пулемет.
Командира истребительного батальона Важина Клава отыскала в учительской.
Пожилой человек, худощавый, болезненный, перенесший на финском фронте тяжелое ранение, преподаватель черчения и рисования этой же школы, Василий Николаевич очень обрадовался приходу Клавы.
– Это хорошо, что тебя сюда направили. Основной состав истребителей – как раз твои бывшие пионеры… Вот давай и прибирай их к рукам.
– А что… Вы не довольны ребятами? – Да как сказать… Народ боевой, все рвутся с фашистскими десантниками схватиться, а нам пока приходится другими делами заниматься. Мост охраняем, хлебозавод, склады… Окопы роем… Военную подготовку проходим. А ребятам всего этого мало… – Важин вздохнул и пожаловался. – Я ведь, Клаша, на фронт просился, а меня вот сюда, в батальон… А какая же тут война. Клава незаметно вздохнула. А он а-то собиралась пожаловаться Василию Николаевичу на свою неудачу…
В учительскую вошла Анна Павловна Оконникова. Она приметно постарела, осунулась, глаза ее смотрели скорбно и строго: в последние дни учительница проводила на фронт двух сыновей.
– И ты, Клаша, тут? Это к добру, – заговорила Анна Павловна. – Сейчас всем трудно, а ребятам в особенности. На фронт их не берут, вот они и мечутся. Каждый из них вроде экзамена держит. Как дальше жить, что делать, как делу помочь? Самый ответственный экзамен. Перед людьми, перед своей совестью.