Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-03 (страница 9)
– Как спит, – прошептал он.
Губы Марфы Калиничны судорожно задрожали.
Борис бережно обхватил ее за плечи и повел в кухню.
– Потом поплачете, Марфа Кали-нична, сдержитесь как-нибудь…
– Все живы, одного подкосили, – чуть слышно промолвила она и опять горько, навзрыд заплакала.
– Не надо, мама…
Марфа Калинична порывисто притянула Зою к себе и, дрожа от невыплаканных слез-, затихла.
– Не хотели мне Ивана отдавать, – заговорила она, понурившись.- – Вчера побежала в анатомическую, говорят, будет освидетельствование. Сегодня едва выпросила. Мы, говорят, сами схороним… Ой, да что такое содеялось? На покосе он все нас поторапливал: «Скорее, скорее, кабы на сходку не опоздать». Чуял ли он, что навстречу смерти торопится? Белый свет последний часок видит? Может, смерть и пролетела бы мимо, коли бы он не кричал, не ругал злодеев проклятых?… Но, видно, столь горько было на душе, что не стерпел, выкрикнул, излил весь гнев свой праведный…
Борис неловко переминался на месте. Слезы навертывались на глаза. Откашлявшись, сказал, что комитет крепко готовится к среде: будет демонстрация в городе и митинг у могилы.
При этих словах Марфа Калинична еще ниже понурила голову. Сказ-ала с виноватым видом:
– Завтра будут похороны…
– Как завтра? – вскрикнул Борис, пораженный сообщением. – Заставили вас? Да?
Помолчав, не поднимая головы, Марфа Калинична стала рассказывать:
– Сегодня рассылка из завода был. Говорит: «Вас требуют в контору сейчас же». Я испугалась. Думаю, не случилось ли что с Сашей? Опять думаю: пет, вызвали бы тогда в полицию. Прихожу в управление. «Вдова Ивана Жигулева? Пожалуйста, пожалуйста». Да, говорю, вдова убитого казаками. Они немного смешались. Провели меня в какой-то кабинет. «Пожалуйста, проходите. С вами хочет побеседовать вице-губернатор». Думаю, неспроста. Что-то им от меня надо. А что – не могу догадаться.
– Это куда вас привели? К горному в кабинет, что ли?
– Не знаю, куда. Но горного там не было, я его в лицо знаю. А сидел этот вице-губернатор. Худощавый, быстрый такой, но уже в годах. «Садитесь», – показывает на кресло. Я села: Он вот так против меня, а я будто здесь. Сердце у меня заколотилось, ничего не могу сказать. Что я? Ни сесть, ни ступить не умею. Никогда с господами не разговаривала и в ряд даже не стояла. Трепещу. Он и говорит: «Очень сочувствую вашему горю, такой утрате. Всей душой мы, говорит, скорбим».
– Скорбит волк, что овечку зарезал, – мрачно заметил Борис.
– Спрашивает: «Когда думаете хоронить?» Послезавтра, в среду, говорю. «А почему так поздно?» А потому, гозо-рю, что так заведено: на третий день хоронить, не раньше. Нет, говорит, надо устроить похороны завтра утром. В чем будет задержка, мы вам поможем. Говорю: я уж сродственникам дала знать, что в среду. Да и ничего у меня не готово к эавтрему. Ведь только сегодня тело выдали! Выискиваю одну причину, другую, а он на все отвечает: «Мы вам поможем, можете не беспокоиться». Л у меня одно на уме: сорвутся проводы, если завтра, то никто не успеет ни подойти, ни подъехать. Он тогда и говорит: «Мне передали, что сын ваш в тюрьме сидит. Не желаете ли, чтобы он отдал отцу последний христианский долг – простился с ним?» Очень даже желаю, говорю, если будет на то ваша милость. И не сдержалась, заплакала. Он говорит: «Не плачьте. Это можно устроить. Все в нашей власти. Сына вашего отпустим сегодня же проститься, но при одном непременном условии: хоронить завтра, и не днем, а утром. А если из-за гроба задержка, доставим сегодня же, дайте только мерку».
Марфа Калинична прервала рассказ-. Опустив голову, теребила край старенькой темной кофты.
– И вы согласились? – упавшим голосом спросил Борис.
– Как он сказал это, думки разные у меня пошли. И справить-то похороны хочется как следует, и Сашу-то жалко. Ведь отца-то он уж никогда больше не увидит. Подумала, подумала и… Уж не осудите меня, Боренька, сердце матери перебороло.
– И что еще говорил вице-губернатор?
– Я встала, он проводил меня до дверей…
– До дверей даже? Вот как…
– До дверей. Тут и говорит: «Доктор осматривал тело вашего мужа. Вынес такое заключение: смерть последовала не от шашки или нагайки, а, скорее всего, от камня, брошенного с высоты. Кто-то из рабочих, видно, метил в казака, а попал в вашего мужа. Передавайте всем, чтобы не волновались и не злобились на казаков. Они непричастны к убийству». Как он это сказал, меня передернуло, страх перед ним куда-то ушел, грудь только почему-то сдавило. Говорю, народ знает, и видели люди, от чьей руки пал мой муж.
Борис слушал Марфу Калиничну, и самые противоречивые чувства теснились в груди. Осуждать мать не приходилось. Саша должен проститься с отцом. Но как все-таки с похоронами? Неужели тайно, без народа, как самоубийцу или преступника, похоронят Ивана Андреевича? И никто перед могилой его не укажет на убийц, никто не крикнет с гневом: «Долой проклятое самодержавие!»
– А если сделать так, – раздумчиво начал Борис, – согласие дали – пусть. Саша с отцом простится, и вы его повидаете. А хоронить будете, как назначено, – в среду!
– Думала, и Варя так же советует. Но ведь завтра утром они явятся, полиция, насильно могут утащить. Вы, скажут, обещали…
– Придут – уйдут. Гроба-то нет еще.
– Они хотели сами кого-то послать к гробовщику, чтобы поторопить.
– Это не страшно. Гробовщика мы на свою сторону перетянем. Не бойтесь их, Марфа Калинична.
– Я то же говорю, – сказала Варя Морошкина, – придут – вытолкайте вон, и дело с концом.
– Не знаю как. Ум за разум заходит.
– А ты, мама, не думай, – вскричал Яша. – Что они могут сделать? Мама, не хорони завтра. Пусть тятя побудет дома.
С улицы донесся лошадиный топот, простучали колеса. Борис выбежал из избы. Остальные вскочили с мест. Вошли два жандарма в длинных до пят шинелях, следом – Александр в сопровождении конвойных. Марфа Калинична протянула к нему руки, не смея приблизиться.
– Посторонние есть? – Жандарм острым взглядом окинул присутствующих.
– Это мои дочери, – поспешно сообщила Марфа Калинична, – а это младший сын.
– Отойдите в сторону! – приказал жандарм и бросил Александру: – Проходи!
Прощание с отцом было коротким и натянутым. Присутствие жандармов сковало всех. Александр постоял у тела, склонил голову.
– Эх, батя, – тихо проговорил он, – жить бы тебе да жить. Георгиевским крестом гордился. Кто тебя наградил, тот тебя и убил.
Александр приложился к руке отца и порывисто обнял мать, с приглушенным рыданием бросившуюся к нему на шею.
– Не доверяйтесь Ягушеву, – прошептал он, отрывая ее от себя.
Застучали опять винтовки в дверях, двор наполнился топотом, и глухая тюремная повозка тронулась с места.
В эту же ночь Борис отправился к гробовщику, жившему на подходе к лесу. Гробовщик, худой, хромоногий мужик, когда-то работавший в листопрокатном цехе и там изувечивший ногу, с полуслова понял, что от него требуется. Он раздумчиво проговорил:
– Трудно, мил друг, оттягивать до послезавтра, ох, трудно! Вчера два раза оттуда прибегали. «Готово?» Нет, говорю, не готово: приколачивать нечем, вот за гвоздями в город сбегаю. Немного погодя другой коршун налетел. Этот револьвером начал размахивать. Расходился, таку беду. «Если ты, сукин сын, к утру не изготовишь, я тебя в тюрьму упрячу!» Думаю: к чему это они меня торопят? Ну, теперь понятно: на хитрость идут. Ладно. Я удружу. Утречком угоню парня своего к тетке, он у меня на всяко дело мастер, а на себя хворь напущу: не могу, расслаб. Что с меня возьмешь? Сами, значит, ни за что, ни про что сгубили мужика, так еще и телу его, бездыханному, не дают покою.
Борис ушел, успокоенный. Варя Морошкина разбудила его на рассвете.
Ровно в шесть часов к Жигулевым, оказывается, явился квартальный надзиратель. Увидев с первого взгляда, что с похоронами ничего не готово, он закричал на Марфу Калиничну:
– Вице-губернатор сегодня приказал хоронить. А ты что? Со смутьянами заодно? Где гроб? Где, я спрашиваю, гроб? Марфа Калинична стояла, не шевелясь. Подождав, когда он стихнет, сказала:
– Вы в чужом доме не распоряжайтесь, господин квартальный, не кричите. Здесь нельзя кричать. Уходите отсюда или…
– Что «или»?
– Уходите или… или… – повторила она, вся побледнев, и, ухватившись за угол печи, стала медленно оседать вниз. Квартальный ушел.
– Что-то надо предпринимать, Борис, – сказала Варя, закончив невеселые известия. – Силой отберут тело, силой, ей-богу.
Опасения Морошкиной показались Борису основательными. Чтобы угодить вице-губернатору, полиция может решиться на любой шаг. Но днем они, пожалуй, не посмеют: народ зашумит. А вот ночью – вполне возможно…
Член губернского комитета, которого Борис спустя часа четыре разыскал в городе, сказал озабоченно:
– Да, тело могут выкрасть, бывали такие случаи. Они, очевидно, пронюхали о наших приготовлениях. Вчера пригнали еще роту солдат. А у тюрьмы такая охрана, что близко не подойди. Митинг едва ли удастся устроить. Может сорваться и демонстрация. Маленькая кучка на улице соберется – ее уже разгоняют. В общем, надо быть начеку. Засаду обязательно устройте. Оружие есть?
– Нам бы бомбочек пару, – сказал Борис.
Член комитета помолчал, что-то соображая.
– Хорошо. Только шпика за собой не приведите.
Дом, где помещалась подпольная химическая лаборатория, стоял в коротком безлюдном переулке, на самом берегу небольшой овражистой речки. Борис постучал в ворота. Со двора донесся негромкий женский голос: