Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-03 (страница 8)

Иван кончил рассказ. Хотел что-то еще прибавить, но задрожали губы. Борис, поднявшись на локте, заговорил зло, возбужденно:

– Такого дурака сваляли. Они палят, давят нас, а мы, как ягнята… Даже пистолетика дрянненького у меня не было. Нечем ответить. Даже палки не было… Но мы отомстим сполна. Не я буду. Иначе не стоило бы жить… Не для чего жить… – закончил он почти неслышно к закрыл глаза.

Все подавленно молчали. Степанида украдкой вытирала слезы. Она не могла еше освоиться с неожиданным известием. Умом понимала, что это так и есть, Иван Андреевич убит, а сердце отказывалось верить. Ведь только-только он метал сено, только-только разговаривал со всеми и домой пошел быстро, как молоденький, чуть не вприскочку.

…Борис Абросимов добрался до дому после полуночи. Хотел заснуть сразу и не мог. Навязчиво вставало перед глазами все одно и то же лицо: хищный с раздувшимися ноздрями горбатый нос, рот, ощерившийся в злобе, и шашка, на полный взмах занесенная над головой человека. С мучительной неумолчной повторяемостью пелись в голове одни и те же, неведомо откуда пришедшие слова:

А ружей у нас, братцы, нет под рукою,

Покончили бы с дикой ордою.

Слова выпевались на мотив похоронного марша, томя и раздражая сердце унылой, никому ненужной слабостью, от которой впору было умереть. Как-то само собой сложились новые, его самого удивившие складностью строки:

Близок наш час, за позор отомстим,

Оружье себе мы достанем,

Погибнет злодей, все опричники с ним,

Свободны, счастливы мы станем.

Отыскав в кармане карандаш и смятую бумажку, Борис присунулся к окошку, сквозь которое пробивался хмурый предутренний рассвет, и криво, как попало, набросал часть песни.

Заснул он с первыми петухами. Около полудня его разбудил Иван Ширинкин. Он успел сходить в город, отмахать туда и обратно шесть верст и узнать от верного человека, что комитет социал-демократической партии намерен организовать в час похорон Жигулева демонстрацию по городу, устроить митинг перед губернской тюрьмой, где сидел Александр, направить в Пригорье делегацию с венками и выступить с речами на могиле. Все расходы по устройству похорон комитет брал на себя.

– Сегодня в восемь часов массовка на Сухой Вогулке, – сказал Иван. – Мать к Жигулевым бегала, ее едва пропустили. У ворот поставлен патруль. Спрашивают каждого, кто такой, зачем? Мужиков совсем не пропускают. Да еще новость: Марфу Калиничну в управление вызвали…

– Это зачем?

– Черт их знает. Говорят, вице-губернатор сюда приехал и еще кто-то из высших жандармов. Ночью, говорят, прикатили.

Юноши задумались. Было ясно, начальство всполошилось и теперь всеми силами будет стараться притушить общественную огласку, замести следы преступления. Не с этой ли целью вице-губернатор и вызвал Марфу Калиничну?

В избу вошел Окентич. Насупив белые брови, осмотрел голову Бориса, потом спину Ивана.

– Кость не тронута, а рубец глубокий. Ничего, Борис, до свадьбы заживет. Меня разок тоже дернули. Зудит сейчас. А ты, Ваня, чисто зебра полосатая. Но Борису крепче досталось. Вот как мирная сходка обернулась. Как девятого января… А Иван уж не воскреснет. Погиб мужик… До вчерашнего дня я надеялся тихо, мирно кончить свой век. Семья одолела, куда уж мне? А теперь вижу, надо, ребята, что-то соображать про свою жизнь. Иначе в порошок изотрут, и детишки не увидят света.

– Что я тебе толковал? Руби столбы, заборы упадут сами, – заметил Борис. – На массовку пойдешь?

– А как же! Уж амуницию приготовил.

К вечеру Окентич снарядился на массовку. В лаптях, за плечами – котомка, в одной руке – лукошко, в другой – чайник. Он был похож на грибника, отправляющегося в лес с ночевой. Борис и Иван, переменив одежду, взяли с собой по топорику и узелку, из которых высовывались горлышки бутылок. Из ворот вышли вместе. Отойдя от пруда, разошлись в разные стороны.

Приближаясь к лесу, Окентич заметил Яшу Жигулева и подал ему предостерегающий знак: иди сам по себе. На развилке дорог среди кустарника сидел на пеньке человек с березовой веткой в руке.

– Как пройти к Горелому мосту? – спросил Окентич.

Человек веткой показал дорогу. Узкая тропинка все дальше и дальше уводила от проезжей дороги. Лес стал гуще и выше. Пахнуло прохладой. Тропка оборвалась у широкого лога, поросшего кустарником и высокой травой. Люди, вполголоса переговариваясь, усаживались, где придется, ставя подле себя то пустой котелок, то лукошко. Скоро оба склона ложбины заполнились народом.

Усмотрев у дальнего дерева маленькую, точно сжавшуюся в комок знакомую фигурку в фуражке, Окентич пробрался к Яше и, сев рядом, легонько притянул его к себе. Он не хотел его ни утешать, ни ободрять, а только дать понять: «Ты не один остался на свете, с тобой мы все». Яша на мгновение сжал плечи еще сильнее, будто что-то удерживая в себе.

Вдали, встав на поваленное дерево, уже кто-то начал говорить, но Яша не в силах был уловить смысл отдельных слов. Он только чувствовал, что человек этот, лица которого он почти не различал, потрясен случившимся, в голосе его – гнев, возмущение, скорбь.

– Безвременно пал от руки царских палачей наш добрый товарищ, мастер своего дела, лучший слесарь-лекальщик Иван Андреевич Жигулев. Прошу, товарищи, встать. Почтим его светлую память.

Тесной, сплошной стеной поднялись люди по обеим сторонам лога. И долго стояли, обнажив головы, в суровом, ее сосредоточенном безмолвии, как перед дорогой могилой.

На поваленное дерево встал Борис Абросимов. Первые слова он произнес волнуясь. Потом голос окреп, зазвенел. Борис читал свое стихотворение-песню:

Сошлись рассуждать мы о праве своем, Орда казаков налетела, Послышался залпа ружейного гром, И в воздухе плеть засвистела. Хунхузы царя не жалеют плетей… Нет вужей у нас под рукою, Избили нещадно нас, жен и детей, Кровь наша лилася рекою.

Коротки, энергичны были речи и других выступающих. Ни малейшего разноречия не было в их предложениях. Даже те из многосемейных, которые еще вчера утром готовы были, понуждаемые голодом, принять любые условия, даже и они без колебания подняли руки за продолжение забастовки.

Борис пришел к Жигулевым поздно ночью. Переметнувшись через огородный частокол, он неслышно скользнул к поленнице, настороженно вглядываясь в полутемный двор. Убедившись, что засады во дворе нет, он шагнул к окну. В тускло освещенной кухне сидела спиной к окну Зоя, перед ней – знакомая Борису библиотекарша Варя Мо-рошкина. В глубине угадывалась фигура Марфы Калиничны. Борис постоял в сенях, нащупывая скобку двери.

При его появлении все словно растерялись и даже как будто испугались в первое мгновение. Варя Морошки на сдернула со стола какие-то тряпки, Зоя, вся вспыхнув, прикрыла обеими руками черную свешивающуюся материю.

– Ой, как нас напугали! – прошептала Варя. – Как же вы попали? У ворот – часовые…

– Присаживайтесь, Борис, – просто, но как-то уж очень устало сказала Марфа Калинична, придвигая табуретку.

Борис взглянул на нее и невольно отвел взгляд в сторону. Как переменилась за одни лишь сутки! Потемнела, осунулась и, может быть, оттого казалась выше и строже. Горе ударило ее внезапно. Она не успела еще очнуться. Отчаяние, глубоко спрятанное отчаяние, билось, трепетало в темных воспаленных от бессонницы глазах.

Помолчав, Марфа Калинична сказала ровным, до странности бесцветным голосом:

– Сашу должны привезти. С отцом проститься. Ждем вот…

– Сашу? – удивленно и радостно воскликнул Борис. – Марфа Калинична, я останусь! Если спросят, скажите, племянник из города.

Марфа Калинична в нерешительности взглянула на девушек: что делать?

– Не выдумывайте, Борис. Как маленький рассуждаете, – проговорила библиотекарша низким добродушным голосом. – Я за себя и то боюсь: привяжутся. Марфа Калинична меня за дочь свою выдаст. Уходите, пока не схватили.

Борис помрачнел. Безрассудность своей просьбы была очевидна и ему, хотя в первую минуту он всерьез поверил в возможность свидания.

– Ну, я хоть немножечко посижу, – попросил он.

Марфа Калинична ушла в комнату, из которой сквозь спущенные парусиновые шторы пробивался тусклый, розовый свет. Оттуда, казалось, лилась та сковывающая, скорбная тишина. Ее Борис ощутил сразу же, как переступил порог.

Морошкина знаком подозвала его к столу.

– Надписи пришиваем, – прошептала она, раскинув перед ним широкую черную полосу материи с намалеванными на ней буквами: «Жертва царского произвола». Комитет заказал. К утру дошьем. И возложить на гроб мне поручили. Не знаю, что будет. Мужиков-то, наверно, не допустят до гроба…

Борис присел около Яши. Он не видел его со вчерашнего дня и внутренне подивился тому, как резко выступило в лице младшего Жигулева сходство с Александром, сходство, которого он раньше не примечал. Тот же открытый упорный лоб, те же серые серьезные большие глаза и тот же рот, твердый, не по-детски сжатый. Борис протянул ему руку, и Я га а, шевельнувшись, благодарно сжал ее шершавой ладонью, ладонью рабочего.

– Я схожу туда? – шепотом спросил Борис, кивнув в сторону комнаты.

Поднявшись, пошел, едва ступая на носки. В переднем углу мигала красная лампадка. Две восковые свечки, воткнутые перед изголовьем, бросали тусклые блики на георгиевский крест, приколотый к груди. Позади стола, вдоль тела, стояли сдвинутые в один ряд фикусы и другие комнатные цветы, образуя зеленый навес. Пахло хвоей, набросанной на полу. Борис постоял, глядя на лицо Ивана Андреевича, и отошел.