Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-03 (страница 4)
И третий, и четвертый, и пятый – все формовщики в один голос утверждали од по и то же. Когда вызвали последним Окентича и он, как и все, выбрал ту же самую, мастер, потемнев от злости, спросил:
– А почему эта, а не та, черт побери?
– Видите ли, почему, Евсей Мартыныч, – с готовностью ответил Окентич, одергивая холщевый фартук, – мы на работе потеем. У нас, сами знаете, дым, копоть страшенная. А Яшка еще отливки таскает, на него жар пышет, пот льет в три ручья. И потому фуражка у него грязнее грязного, не сравнить, например, с вашей. Вот видите, у меня какая шапочка. Мурейку только в бане затыкать…
– Иди, – оборвал Крапивин и, сбросив со стола фуражку с потрескавшимся козырьком, рявкнул Яше:
– Убирайся к черту!
В обеденный перерыв Окентич, посмеиваясь, сказал Яше:
– Глупая голова судит, а умная рассудит. Обдурили Горыныча. Я Трушкову сказал: «Только посмей выдать парня!» Ну, меня и другие ребята поддержали. Я видел, как этот длинноносик дул мастеру в уши. И другие тоже сметали. А ты, чижик, все же неладно сделал. Хорошо, что так кончилось. А могло, знаешь, как обернуться? Он бы тебя в тюрьму упрятал.
– А вы, 'Василий Окентич, как догадались, что?… – спросил, повеселев, Яша.
Старик лукаво усмехнулся.
– А глаз а-то на что? Я сразу приметил, что у тебя на башке другая нашлепка. «Э, – думаю, – неспроста». И где ты только такую выкопал? А славно я ему напел насчет пота? Взъярить его захотелось. А за Трушковым приглядывать будем. Обломаем су ко вину деревенскую…
Яша шел домой, громко посвистывая Когда мать опять стала его допытывать, куда же все-таки девалась фуражка, он не выдержал, признался во всем.
Марфа Кал и ни ч на, всплеснув руками, повернулась к иконе.
Вечером, когда Яша и его приятель Петька Ширинкин, щупленький, вечно чумазый подросток, работавший подручным в кузнечном цехе, сидя за баней, оживленно, со смехом обговаривали случай с фуражкой, к ним неслышно приблизился Александр.
– Вот что, молодчики, вы эти штучки бросьте!
– Какие штучки? Ты чего? – Яша изо всех сил старался изобразить на лице полное непонимание.
– Где стащили карболку?
– Какую карболку?!
Бледное лицо Петьки пошло красными пятнами.
– Ты? – Александр в упор взглянул на парня.
– У мамы на полке стояла. Я даже и…
– Не говори ей, Саша…
– Так вот, чтоб этого больше не было. Поняли? Герои-мстители какие нашлись. И ржут еще – мастера выкурили из дому, ах, как весело! Бутылку в окно бросили – геройство… Ерунда, глупости, и вредные глупости… Не на это надо поднимать руку.
Александр подсел к ребятам. Еще недавно он сам был такой же слепыш, как они: нигде не бывал и ничего не читал. Но в их сознании, он знал, зрели те же мысли, которые вывели его на дорогу общего рабочего движения. И он говорил им то, что думал сейчас и что надо им знать…
– Вот за это надо бороться, против всего несправедливого строя выступать, – сказал он в заключение. – Драться надо и обязательно победить!
Лето несло свои радости Яше. Наскоро поев после работы, он выбегал на улицу к своим ровесникам, и там, в шумных затеях, ненадолго возвращалось к нему недоигранное детство.
Особую радость доставляли тайные поручения брата, вводившего его все больше и больше в свою скрытую до того жизнь и работу. «Слушай!» – говорил Александр с хмуроватой озабоченностью на лице, и Яша без сожаления оставлял свои занятия, чтобы унести литературу в условленное место или, засунув листовки за пазуху, разбросать их быстро и незаметно в самых людных местах.
По просьбе Александра часто заходил в местную библиотеку, где в тесной полутемной комнатушке работала Варя Морошкина, маленькая, проворная девушка с добродушным скуластеньким лицом. Если в библиотеке были люди, Морошкина, бросив на Яшу безразличный взгляд, откидывала со лба пушистые, коротко подрезанные волосы. Это был знак: «подожди, сядь в сторонку».
Яша был горд, видя, что брат, такой суровый и умный, доверяет ему, как товарищу. Он даже позволил Яше присутствовать на общих чтениях запрещенной литературы, которые бывали у них в огороде по воскресеньям и праздникам. Товарищи Александра, облюбовав дальнюю лужайку, растасовывали как попало колоду карт и начинали что-нибудь читать.
Читал чаще всего табельщик Владимир Ягушев, маленький, всегда щеголевато одетый юноша с нежным, почти девичьим лицом. Оп был грамотнее других. Его не затрудняли иностранные слова, он объяснял их, не прибегая к словарю. Яша любил слушать Ягушев а, его мягкий четкий голос и усаживался таким образом, чтобы все слышать и видеть.
Изредка на эти чтения заходил с небольшим футлярчиком в руке старший сын Ширинкиных – Иван, бойкий восемнадцатилетний паренек, работавший на заводе помощником машиниста. В перерывы между чтением и разговорами Иван бережно вынимал из ветхого футлярчика мандолину и, помахивая косточкой, наигрывал что-нибудь грустное, подпевая при этом приятным, чуть хриповатым тенорком. В вечернем полусвете сглаживались и почти совсем пропадали оспенные ямки, сплошь покрывавшие его овальное розовое лицо.
Для интереса, а больше для забавы Яша иногда предупреждал компанию о появлении постороннего на том тарабарском языке, который был в ходу у школьников.
– Тика шека! – быстро говорил он. Это значило: «Тише!»
Никто из присутствующих не умел так легко и свободно прикладывать к отдельным слогам разные частицы, как Яша, и никто не мог с первого раза схватить смысл сказанного.
Нередко во время чтения разгорался мало понятный для Яши спор между Борисом Абросимовым и Ягушевым. Когда Ягушев уходил, Борис с облегчением вздыхал:
– Наконец-то! Неужели, Сашка, ты не видишь, чем он дышит? И зачем его приглашаешь? Мы и одни разберемся. Возьмем словарь и…
– Я не зову, он сам приходит. А вообще, я ничего не имею против пего. И что ты к нему придираешься?
– Я придираюсь, ладно, – нахмуренно и очень многозначительно заявил ему как-то раз Борис, – но скажи, на какие деньги он франтит? Недавно штиблеты купил, пальто драповое справил за семнадцать с полтиной. А ведь он меньше нашего зарабатывает.
– У него богатая бабка, говорит, какая-то есть в городе. Она помогает.
– И ты веришь?
– Ты что? Думаешь…
– У меня нет никаких данных, – сказал Борис после недолгого молчания. – Но… Я на твоем месте не стал бы с ним откровенничать. Ты ему говорил, что мы сооружаем технику?
– Намеком дал понять…
– И что он?
– Обещал. Сегодня даже хотел достать типографский шрифт. Ты зря на него, Борис. Так, пожалуй, и мне скоро не будешь доверять…
Борис, прищурив голубые глаза, смотрел в одну точку, словно что-то проверял про себя.
– Может, и зря. Но эта улыбочка, этот голосок, а глаза, жесткие и увертливые. Все видят, все знают, все предусматривают. Нет, Сашка, хоть что со мной делай, не верю я ему, не верю…
Ягушев пришел к Александру поздно вечером. Шрифт он принес в холшевом мешочке, аккуратно завернутом в «сахарную» плотную бумагу.
– Вот здорово! Да тяжелый какой! – обрадован но говорил Александр, взвешивая в руке мешочек. – Я, признаться, не верил, что добудешь. Как тебе удалось?
Ягушев улыбнулся.
– Могу и больше достать. В типографии у меня такой дружок, что сколько хочешь вынесет. Не за один раз, конечно. По горсточке. Ну, я ему: «Давай, давай!»
– Потрухивал маленько?
– Малость было. Накроют, думаю, вот тебе и техника. О себе как-то не было мысли. Возьмут, так возьмут. Ну, посижу, не я один. Ты куда его думаешь упрятать? Еще не решил? Я› знаешь, где все такое нелегальное храню? В кухонном шкафу. Устроил там двойную заднюю стенку, и просто замечательно. Ни одна душа не догадывается.
– А у меня вот где, – сказал Александр, побежденный его откровенностью, и, подойдя к крайнему окну, около забора, где они были, отдернул одну доску обшивки над наличником. Ягушев засунул руку в углубление и, тронув лежавшие там брошюры, одобрительно проговорил:
– Замечательно! Мешочек туда вполне уйдет. Да, чуть не забыл. Перед тем, как к тебе идти, я к Абросимову забежал: книжка у него моя. Он пристал ко мне: что я несу? Я сказал. А теперь думаю, пожалуй, дурака свалял. Сболтнет где-нибудь. Выпивать-то Борис любит. За себя не беспокоюсь, а как бы тебе что…
Александр потемнел. Чепуха какая-то. Борис не доверяет Ягушеву, а этот – Борису. И каждый без всякого основания…
– Борису ты можешь все говорить, – сухо сказал Александр. – Он голову свою положит, но не выдаст.
Ягушев пробормотал что-то в ответ и заторопился домой. Беспокойная досада долго не оставляла Александра. К чему это он о Борисе? Если не доверяешь – не говори.
Александр походил по двору, размышляя, куда же лучше всего упрятать шрифт? Теперь уже казалось, что обшивка над окном – место не совсем надежное. Не лучше ли сунуть мешок в погребную яму? Снегу там почти нет, в одном углублении скопилась вода. Вот туда и бросить. За ночь шрифту ничего не сделается, а завтра, под вечер, он отнесет его к молотобойцу Кузьме Коломийцеву, у которого в каком-то потаенном местечке хранятся все детали печатного станка.
В погребе, осветив огарком свечки черную полу высохшую ямину, Александр, привстав на крайнюю половицу, медленно спустил шрифт в ледяную воду. Тихонько булькнуло, и мешочек скрылся.
Шел второй час ночи. Александр уже начал засыпать. Очнулся от стука. Кто-то барабанил в ворота. Бил яростно, требовательно, как власть имеющий. Иван Андреевич, схватив со стены сечку, первый выскочил во двор.