Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-03 (страница 6)

Прощаясь, Борис сказал Яше:

– Когда с Сашей дадут свидание, скажи ему так: «Девочку вытащили из воды. Пусть не беспокоится. Скоро она забегает».

«Девочка? Почему девочка, а не мальчик?» Догадавшись, Яша довольно ухмыльнулся. А га! Слово «техника» – женского рода. Снова в руках он держал тайну. Она была подобна птице, рвущейся на волю. И он, Яша, сдерживал ее нетерпение. Погоди, погоди!

Свидание с Александром состоялось только через две недели. К тому времени Марфа Калшшчна разузнала все, что надо: когда принимают передачи, когда дают свидания. Тюрьма, желтое каменное здание, стояла на окраине города. Позади нее чернел глубокий овраг, впереди – липовый сад, аллеи которого веером сходились к широким тюремным воротам.

Комната, где проходило свидание, напоминала зверинец. Арестованные были отделены от посетителей двумя железными в мелкую решетку перегородками, между которыми взад-вперед ходил стражник. Разноголосый слитый гул наполнял помещение.

Яша в первую минуту растерялся, не зная, на что смотреть, кого слушать. Вдруг мать обрадованно рванулась влево, и Яша увидел брата, который, прижавшись к решетке, смотрел на них. Улыбнувшись конфузливой бледной улыбкой, которая так не вязалась с его крупным мужественным лицом, он крикнул:

– Как живете, мама?

Мать в ответ беззвучно шевелила губами, хотела вымолвить что-то, но слезы полились из глаз, и она, бессильная против их безостановочного потока, утирала и утирала лицо концом тонкого кашемирового полушалка.

Яша крикнул, напрягая голос:

– Девочку вытащили из воды!

И, увидев, что брат понял его и обрадовался, прибавил радостно:

– Борис говорит: «Не беспокойся! Девочка забегает скоро».

Марфа Калинична не успела сказать сыну и сотой доли того, что думала, как свидание кончилось.

– Ох ты, горе мое, – охала она дорогой. – Не спросила ведь я его – водят ли их в баню. Волосы будто у него грязные.

Спустя несколько дней Борис дал Яше небольшую пахнущую типографской краской листовку.

– Вот бы Сашке перекинуть! Как ты думаешь, Яша? Попробуем? Стена-то ведь там не так высока, ребятишки то и дело закидывают туда камешки. Я ходил вчера, примерялся.

– А как? – прошептал Яша.

– Как? Очень просто. Костяного голубя запустим.

У Бориса без шутки не обходился ни один разговор. Только шутки его были иногда очень заковыристые, и надо быть с ним настороже, чтобы не оказаться в дураках:

– Голубя? У вас есть ученый голубь?

– Есть. Купил на базаре. Выучил его. Он подлетит к Сашке и подаст ему прямо в руки вот такую же листовочку.

Яша не знал, верить Борису или нет? Уж очень вытаращил он свои голубые глаза. Борис, улыбаясь, вытащил из кармана пустотелую коровью кость. Листовка свободно входила в нее. Это и был костяной голубь. Теперь для них оставалась одна, самая большая трудность – перекинуть кость так умело, чтобы она попала прямо к Александру.

Борису, сидевшему хоть и недолго в тюрьме, хорошо были известны тюремные порядки: когда выходят политические на

Прогулку и где они гуляют. И он выбрал место, откуда удобнее пустить голубя.

В назначенный день они отправились в город. На повороте улицы, ведущей к тюрьме, Борис сказал, завидев издали стражника:

– Иди вперед, а я комедию сыграю, не удивляйся.

Взлохматив волосы и сдвинув кепку набекрень, он пошел, шатаясь. Яша спустился в сырую ложбину кривого проулка, огибавшего тюремную стену, и. не торопясь, поднялся на крутой взгорок, где возле огородного плетня возвышались две старые липы. Проулок был безлюдея. Шел, качаясь, один лишь Борис.

Забраться на вершину дерева для Яши не составляло большого труда. Вот маленький дворик, куда выводят арестованных на краткие четверть часа, крошечная площадка голой земли, стиснутая каменными стенами со всех сторон. На площадке появились люди. Идут гуськом, в небольшем отдалении друг от друга. Который из них Саша? Лиц не различишь. Вот двое впереди, не торопясь, делают первый оборот по площадке. Держа свистульку в руке, Яша впивается взглядом в ближнего. Как будто Саша. Его походка вразвалку, неторопливая, спокойная. Вот он распахивает пиджак, словно ему жарко. Он, он! Его жест, его наклон головы. Через секунду-другую Саша будет на самом коротком расстоянии от Бориса, стоящего в этот момент на взгорке у столбика в позе сильно пьяного человека. Голова его свесилась, правая рука безвольно болтается в воздухе. Но кисть крепко сжата: она задерживает засунутую в рукав кость с листовкой.

Яша свистит. Бросай! Борис взмахивает рукой. Кость, блеснув на солнце, перелетает через тюремную стену. Ура! Она падает прямо к ногам Саши. Но что это? Саша проходит мимо. Кость валяется на земле, никому не нужная. Следующий за ним человек небрежным пинком даже отшвырнул ее в сторону. Яша готов плакать. Глупые вы, глупые! Еще минуты две Яша задерживается на дереве. С бьющимся сердцем следит он, как Саша, завернув по кругу, идет обратно. Вот кость. Бери же! Бери! И, словно услышав его мольбу, Саша – это он, он! – наклоняется и моментально прячет кость за пазуху.

Бухнувшись на землю, Яша вприпрыжку мчится к Борису, который ждет в дальнем конце проулка.

Шел июль. Ровные жаркие дни освежались легкими, изредка перепадающими дождями.

Иван Андреевич вздыхал: с кем поднимать покос? Прошлым летом в четыре дня развязались с косьбой, греблей и возкой сена. Нынче так не выйдет- вся тяжесть сенокоса падала на его плечи. С Яшки не спросишь.

– Может, скоро Сашу отпустят – успокоительно говорила жена. – Ведь ничего, кроме листочков не нашли.

Иван Андреевич махал рукой. На скорое возвращение сына он не надеялся Политик, делегатом был выбран. Хоть не виноват, а скажут, что виноват.

Что-то светлое, однако, забрезжило впереди, когда узнал однажды, что на завод опять вернулся Андрей Ждан – в тюрьме посидел месяца полтора не больше, и опять приняли на работу. А ведь он главный политик и депутат. Может, и вправду скоро выпустят сына. Иван Андреевич не остановил жену, когда она отправилась к Ждану. Вернулась домой веселая: сказал Ждан, что Саша, с которым сидел он в тюрьме в одной камере, жив-здоров, ждет суда, надеется, что выпустят.

В эту ночь Иван Андреевич спал крепко, тревога за сына на время отлегла от сердца. Но настало утро, и надежда, вспыхнувшая на миг, погасла. По заводу разнеслась весть, что главный управитель без всякого повода уволил двух рабочих из механического цеха, а часа через два прокатилось новое, еще более потрясающее известие: арестовали Ждана. И взяли за то лишь, что он, как депутат, вступился за уволенных, прямо и твердо сказал управителю, что тот не имеет права единолично убирать кого-либо, без согласия цеховых представителей. «А, сморчок, ты мне еще будешь указывать!» – сказал управитель, и по его распоряжению в цех явились жандармы.

Иван Андреевич пришел с работы в сильном расстройстве. Быстрая короткая расправа с депутатом необычайно взбудоражила его Человек заступился за несправедливо уволенных товарищей, и его за это схватили. Не за политику, не за крамольные речи, а за правду! Где же все-таки справедливость? Выходит, захотят тебя выбросить с завода – и выбросят, не считаясь ни с чем. Что же это? Как жить?

Иван Андреевич был растеряй, ошеломлен и до глубины души возмущен произволом заводского начальства.

– Вот оно как с нашим братом. Для них мы скотина, – повторял он, покачивая головой.

Поздно вечером к Жигулевым зашел Иван Ширинкин.

Маленькие острые глаза его светились решимостью, и весь он был точно заражен молодой безоглядной удалью.

– Ну, что, Иван Андреевич, – сказал он после первых приветствий, – бастовать, значит, завтра будем?

– Как это? Кто сказал?

– Я говорю. Только что сходка состоялась. Порешили: бастовать! Народ невероятно взбаламучен. Вырвали у нас самый сильный корень. Сейчас, если не дать отпора, всех наших боевиков перехватают, а из остальных будут веревки вить. Согласны?

– Так оно, конечно, – неуверенно пробормотал Иван Андреевич, несколько ошарашенный неожиданным натиском. – Как народ… Я что… Куда все…

– Вот это правильно. Один за всех, и все за одного. Я почему забежал? Думаю, отец Александра Жигулева должон первый знать, что затевает рабочий народ. Александр бы одобрил. Он за товарищество готов голову положить.

– Что же это, Ваня, – удрученно сказала Марфа Калинична. – В мае бастовали, двух месяцев не прошло – опять… Жить-то чем?

– Перебьемся как-нибудь. Лето! Грибы во всех видах, ягоды. Скоро подрывать картошку можно.

– Эх, Ваня! Грибы, ягоды, разве это пища? Хлебушко – всему голова. От него крепость.

– Не возражаю. Мне самому ничего не надо, был бы хлеб. Но раз такие обстоятельства – подтянем брюхо. Но им душегубство это даром не пройдет. Думают нас в бараний рог скрутить, не выйдет, подавятся. Сегодня я сказал себе: довольно молчать! Точка! Жить, так уж жить с гордостью! Если голову придется сложить, так недаром. Верно, Яшка?

Наутро, ровно в семь часов, над При-горьем разнесся прерывистый тревожный гудок. Народ с пением «Марсельезы» опять вышел на площадь. Депутаты отправились к горному начальнику со списком старых невыполненных требований и новым, первоочередным требованием – освободить Андрея Ждана.

Вечером Пригорье взбудоражила новая весть: из города прискакали казаки. Около проходных были поставлены пикеты, и по улицам, как при осадном положении, разъезжали конные патрули.