Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-03 (страница 3)
– Пусть попробуют.
Щукачев остановил на Борисе долгий сверлящий взгляд и отвернулся.
– Что глядишь? – насмешливо спросил Борис. – Испепелить хочешь? Руки коротки.
– Дерзишь? Смотри у меня…
– Что «смотри»? На плетку надеешься? Прошла та пора. Не выйдет.
– Я знаю, что делать с тобой.
– Да уж не грози, не грози, – поспешно сказала жена, видя, как побледнел сын.
Щукачев выскочил из-за стола и замахнулся на нее.
– Молчи, кикимора! И ты голову подняла?…
– Ты мать не обзывай, – с угрожающим хладнокровием проговорил Борис, подступая к отчим у.
Мать, перепугавшись, встала между ними.
– Молчи, сынок. Отойди от греха, отойди. – И сама повернулась к мужу. – Бей, бей! Мало меня тиранил, мало меня позорил, бессовестная ты рожа. И не стыдно ребят. Смотри, как душа у них трепещется.
В углу, сбившись в кучку, стояли два мальчика и девочка. Пугливо смотрели они за тем, как отец, потрясая кулаками, наступал на их брата. Пересилив себя, Щукачев сказал:
– Отныне чтобы духу твоего здесь не было. Убирайся к семи чертям.
Он вышел. Борис стал укладывать вещи. Мать заплакала.
– Не уходи, Боренька, скрепи сердце. Да хоть бы нам годок без него пожить! Да нет, не сбудется. Он еще конь конем, а зубы у него лошадиные. Видно, так и жить нам вечно под грозой… Не уходи, Боренька. Я упрошу, уж в ногах у него поваляюсь.
Борис молчал. Он понимал, что с его уходом еще безотраднее будет жизнь семьи. Старик при нем остерегался давать волю рукам. Но жить так больше он, Борис, не может. Еше немного, и он готов решиться на что угодно.
– Я ухожу, мама. Не упрашивай. До наступления полной темноты Борис просидел в огороде, а потом отправился ночевать к Жигулевым.
Но, когда Иван Андреевич поднялся с постели, его уже не было.
Часы показывали пять, и тишину нарушил знакомый, тысячу раз слышанный басовитый гудок. Иван Андреевич встрепенулся, вытянул шею и, не дыша, ловил, впивал голос завода. Потом, захлопнув окно, побежал в сени, к сыновьям.
– Свистит! Что вы дрыхнете?
Марфа Калинична проворно завязывала в большой красный платок завтрак мужу. В карман замасленного пиджака сунула бутылку с молоком. Иван Андреевич ушел. Она принялась поднимать сыновей:
– Вставайте, ребятки, вставайте! Яша долго мотал головой, отгоняя сон.
Одевшись, начал искать фуражку. На вешалке ее не оказалось. Он расшвырял всю обувь под ногами – не нашел. Присел на порог.
– Что сидишь, как сыч? Ищи! – накинулась на Яшу мать. – Ой, уж много времени! Зойка, беги-ко в амбар, там где-то Сашкина фуражка валяется. Пусть хоть ее надернет.
Зоя принесла смятую, засаленную, всю опутанную паутиной фуражку. Хмурясь, Яша осмотрел ее снизу и сверху. По виду она ничем не отличалась от его, прежней. Только подкладка была погрязнее, да козырек весь потрескался, но зато верх был в полной исправности. Старая Яшина не однажды побывала в руках Ипата Трушкова и потерпела некоторый урон. Как-то в ярости он нарочно прожег цигаркой дырку на самом видном месте.
– Иди ты, иди, – нетерпеливо сказала мать.
С улицы доносилось мычание и позвякиванне колокольчиков. После ночного дождя было прохладно, в колеях дороги поблескивали лужи.
Выпустив корову, Марфа Калинична постояла,у ворот, глядя, как Манюрка, шлепая по грязи босыми ногами, размахивала хворостиной среди разношерстного, медленно шагающего стада.
Неподалеку, стоя у ворот двухэтажного деревянного дома, также следила за своей коровой и соседка Марфы Калиничны – Степанида Ширинкииа.
– Слыхала, что вчера у мастера Крапивина стряслось? – начала она сразу. – Бутылку карболки в окно швырнули какие-то фулиганы. А он вчера именины праздновал. Гостей понаехало множество. Сам управитель был с женой. И на столе всего-всего было понаставлено. А как бутылку фуркнули, все разбежались. Душник! Карболка ведь, она шибко въедливая. Сам-то Крапивин рвет и мечет: «Не я, слышь, буду, если не разыщу разбойников».
Марфа Калинична всхлопала руками по бокам:
– Кто же осмелился на такого человека подняться? Все угощения перепортили. А теперь что? Кто это устроил, руки, ноги на месте не оставил?
– Оставили, девка-матушка, оставили. Слышь, у дороги возле дома фуражку чыо-то подобрали. Измазанная такая, с дырочкой наверху. По этой фуражке и будут доискиваться. Мои ребята хоть, слава богу, не в литейной робят, да и оба кепки носят. Зелен еше умок у ребят, ох, зелен…
У Марфы Калиничны мысль тотчас перекинулась на Яшу. Неужели это он вытворил? Не подавая вида, сказала на всякий случай:
– Вчера Яшка весь вечер просидел дома. Отец его в большой- угрозе держит.
Придя в избу, Марфа Калинична опять заставила Зою искать пропавшую фуражку.
– Ищи! Может, в сенях завалилась. Неужто он на такое дело решился?
– Мама, – зашептала Зоя, – это он, Яшка, ей-богу! Я прибирала постель в сенях, так от нее шибко пахло лекарством. Как в больнице. Вот нюхни, нюхни! – Зоя поднесла к матери Яш кину подушку.
Марфа Калинична в ужасе схватилась за голову.
Открыв дверь, Яша с отвращением ощу-тил застарелый запах перегорелой земли, и, чем ближе подходил к своему рабочему месту, тем удушливее и нестерпимее становился воздух. Вокруг все было как прежде. Словно люди эти и не оставляли цех на целую неделю, не кричали: «Бросай работу!», не шумели на площади перед конторой, властно кидая прямо в лицо горному: «Вот наши требования!»
– Ну, малость отдохнул? – спросил Окентич, подойдя к Яше. – Я на рыбалку все-таки два раза сбегал. Опять приходится робить. – Окентич вздохнул. – Нет, видно, кому суждено землю перегребать, тот до скончания века будет в ней пурхаться… Ждана жалко. Добрый мужик. Ты как ушел от нас, фараоны вскорости явились. Все перешвыряли, но ничего, слава богу, не нащупали…
В отдалении показалась сухопарая фигура в черных бурках. Окентич незаметно повел глазом в его сторону.
– Сегодня наш Горыныч весь налит злобой. Но молчит. Глазами только зыр-кает. Ищет виновника. А где его найдешь? Говорят, ребячья фуражка с дырочкой наверху. – Окентич скользнул глазом по голове Яши. – Будет на тебя напирать – ты не бойся. Раз не ты сделал…
Не договорив, он поспешил к своим опокам. Яша принялся подтаскивать к крану остывшие отливки.
Минут через десять его вызвали в конторку мастера.
В конторке на грубо сколоченном столе лежала его старая фуражка.
– Твоя? – отрывисто спросил Крапивин сразу же, как вошел Яша.
– С какой стати? Моя – на голове. Голос Яши звучал неестественно громко и вызывающе.
– А эта чья?
– Больно знаю. Что вы меня спрашиваете?
– Еще огрызаешься, щенок? Ну-ка! – мастер рывком сорвал фуражку с его головы и швырнул на стол. – Позови Трушкова, – приказал десятнику, сидевшему поодаль.
С замирающим сердцем ждал Яша, что будет дальше. Никого он так не страшился, как Трушкова. Тот знал его фуражку, как никто.
Трушков явился не сразу. Не глядя ни на кого, прошел к столу.
– Вот, И пат, какое дело. Видал, в какой фуражке бегал Жигулев? Знаешь?
– Как не знать: в.месте робили.
– Ну, вот скажи, которая?
Яша перестал дышать. Свет, падавшяй из окна, обнажал каждое пятнышко на фуражках. Дырка, прожженная цигаркой. Трушков а, зияла на самом видном месте. Ее нельзя было не заметить. Сейчас Трушков ткнет в нее пальцем и скажет: «Вот эта самая».
Странное колебание вдруг выразилось па сером помятом лице Трушкова. Подержав Александрову фуражку в руке, он сказал неуверенно:
– В этой он бегал, Евсей Мартыныч. Мастер удивленно вскинул на него глаза.
– Ты что, ослеп?
– Нет, Евсей Мартыныч, – уже более твердо сказал Трушков. – Мне ли не знать, в какой оп всегда бегает. Вы, видно, не так меня поняли давеча.
– Ступай, переверти а я сума, – сказал мастер и приказал десятнику вызывать по одному остальных формовщиков.
Иван Бровкин, явившись первым, неприметно подмигнул Яше и сразу ткнул в потрескавшийся козырек Александровой фуражки.
– В этой, видал я, он бегает.