Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-03 (страница 2)
или хрустнет неверный,
подтаявший лед…
И почувствуешь вдруг
пустоту под ногами,
и на миг твое сердце замрет.
Но еще
не оправился ты от испуга
за свою
по откосу скользящую жизнь.
как почувствовал руку
соседа и друга
и услышал над ухом:
– Держись!
На веревке простой
над бедой неминучей
ты повис,
но уверен уже наперед,
что сосед
тебя вытянет снова
на кручу,
ободрит
и вперед подтолкнет.
Одной ДОРОГОЙ
Кл. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ
Рис. В. Васильева
Наутро отец разбудил Александра. – Восьмой час. Пора!
– Я не пойду.
– Это как так, «не пойду»? Ведь сам горный зовет.
– Нечего там делать. И тебе не советую.
Иван Андреевич отошел. Сын ответил таким тоном, что уговаривать было бесполезно.
– Ишь, какое дурацкое рассуждение: «Нечего там делать». Вот возьмут, да и прикроют завод, тогда завоешь с голоду.
– Да будет уж тебе, – остановила его Марфа Калинична. – И без него решится. Пусть парень поспит.
– Вот ты всегда мне наперекор идешь, – вспыхнул Иван Андреевич и, уходя, так хлопнул дверью, что задребезжали стекла.
Его не было часа три. Вернулся веселый, бодрый, будто спрыснутый живой водой.
– Завтра работать! – сообщил он, едва переступив порог.
– И много встало под белый флаг? – Александр искоса поглядел на отца.
– Все пошли… Две тысячи четыреста, говорят…
– Немного же этих всех-то. Две тысячи четыреста – четверть всего народа. Зря, отец, потянулся за ними.
– Тебя не спросил.
– Зря, зря, – повторил Александр с укором. – Отступать – так отступать со всем народом, организованно. А ты слабину выказал перед начальством: «Примите ради бога, хоть на что согласен». А еще ветеран войны, георгиевский кавалер.
Иван Андреевич против обыкновения не одернул сына, сказал только, сердито махнув рукой:
– Тебе хоть кол на голове теши, а ты все свое. При чем тут георгиевский крест?
Весь этот день у Жигулевых было тихо. Иван Андреевич, надев очки, долго перелистывал свою замусоленную расчетную книжку. Потом на видное место повесил рабочую одежду, подтянул кверху медные гирьки часов и лег спать.
Яша вернулся домой позже Александра. Живо раздевшись, юркнул под одеяло.
– Чем это от тебя несет? – спросил Александр.
– Ничем. С Петькой Ширинкиным пузырьки с лекарствами разбирали, может, от этого…
– Иди, помойся.
Яша покорно отправился к рукомойнику. Долго отмывал руки и все-таки, когда воротился, брат сказал:
– Открой дверь! Невозможно дышать. Как в больнице.
Яша распахнул сени и, отодвинувшись к дальней стенке, примолк.
Немного погодя Александр вышел на крыльцо курить. В ворота кто-то осторожно стукнул три раза. Это был условный стук. Борис Абросимов был в пальто, с узелком в руке.
– Ночевать пустишь? – Голос был необычно возбужден. В первую минуту Александр подумал, что Борис выпил.
– Я ушел из дому.
– Совсем?
– Полагаю, что совсем, – с расстановкой и будто с усилием проговорил Борис. – Яшка спит? Ну, вот я тут с краю примощусь. Подушки не надо. Ложись, ложись. Ты не спал еще?
– Не спится. Как подумаю, что завтра идти…
– Я тоже. Ту ночь совсем не спал. Твой отец вставал под белый флаг?
– Вставал. Он дня не может прожить без завода.
– А мой плясать готов. Из-за этого у нас сыр-бор разгорелся…
Случай, который вынудил Бориса Абросимова уйти из дома отчима, произошел после утреннего сборища около заводоуправления. Щукачев вернулся оттуда довольный. Вечером, усаживаясь за стол, сказал загадочно:
– Они думали, что по-ихнему выйдет. Нет, люди тоже при своем разуме.
– К чему клонишь? – спросил Борис. Он был взвинчен прошлой бессонной ночью, когда из-за ливня не удалось собрать сходку, и тем, что нехорошо кончилась забастовка и теперь отчиму есть основание для злорадства.
Старик вскинул лохматые брови, будто удивился, что заговорил вдруг пасынок, всегда молчавший при нем.
– Теперь попляшете. Одного разбойника упрятали за решетку, и всех туда же укатают, кто против бога и царя.