Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-01 (страница 17)
– Я начдив 28-й, Азии!…
И белые, как один, прекратили стрельбу, стали втыкать штыки в землю. Вслед за солдатами с поникшей головой подходили офицеры в английских френчах, с оборванными погонами. Один из них обратился к Азину: «Значит, это вы тот самый Азии?».
Начдив ответил: «Да, я Азия».
Тогда многие из офицеров заговорили о том, что колчаковское командование обещало большую сумму денег за поимку Азина живым».
Проверяя под Бикбардинским заводом бдительность боевых постов, Азии переоделся крестьянином и пошёл бродить мимо часовых. Его поймали, стали допрашивать.
– Молодцы, ребята! – рассмеялся он. – А я думал, что вы ротозеи и разгильдяи.
«Железный начдив», как прозвала Азина молва, очень любил детей и частенько катал их в штабном грузовике, вооружённом пулемётами.
«При Азине, – вспоминают Н. П. и М. С. Барановы, – всегда были два мальчика, вроде адъютантов. Одевал их Азии хорошо. Во что сам оденется, в такую же одежду их оденет. Ездили они все трое на конях. Часто Азии посылал мальчиков в разведку. Они то нищими оденутся, то прикинутся калеками. Пошлёт их Азии к белым, и они, быстро возвратившись, докладывают о расположении войск.
Один раз вошли юные разведчики в штаб к белым. Один – «слепой», другой – «больной нищий». Сидят и слушают. Белые начали их выгонять. А они и говорят: «Не гоните нас, дяденька, у нас красные родителей убили, куда нам подеваться?» А потом, когда услыхали разговор белых, быстро убежали и через несколько минут были у Азина».
Не знает ли кто-нибудь сейчас этих мальчиков? Может быть, они живы и сами откликнутся «Следопыту»?
После того как 28-я дивизия освободила от Колчака сердце Урала – Екатеринбург, её перебрасывают против Деникина на Юго-Восточный фронт. Саратов, Царицын, Сальские степи, берега Дона и болотистого Маныча, а затем граница Ирана и бои с басмачами в песках Средней Азии – таков её дальнейший путь, отмеченный новыми подвигами и боевыми наградами: Красным знаменем и орденом Красного Знамени.
Только сам начдив не мог увидеть полного торжества того дела, за которое боролся.
«Мы не знаем в точности, как погиб Азии, – пишет генерал-лейтенант А. И. Тудорский. – Это было 17 февраля 1920 года, в один из дней Донско-Манычской операции… Красноармейская стоустая молва разнесла по всему Дону весть о том, что начдив Азии сам врезался в конную схватку и погиб потому, что на вздыбленном коне его лопнула подпруга, лишь из-за этого вражья стая сумела схватить красного героя. Допрос закончился мгновенно. На первый же вопрос отважный начдив ответил белогвардейцам: «Что вы валяете дурака? Перед вами Азии. Расстреливайте немедленно!». Так окончился боевой путь двадцатичетырехлетнего командира 28-й стрелковой дивизии, сына латыша-портного из города Полоцка, коммуниста Владимира Мартыновича Азина. Его именем в Удмуртии, Татарии, Кировской области, на Урале, в Полоцке названы колхозы, МТС, улицы городов и посёлков. А день 15 июля, когда азинская дивизия вступила в город Екатеринбург, считается днём освобождения Урала от Колчака.
САЛАМАНДРА
Легенда
Эта легенда-сказка записана со слов рабочего Верх-Исетского металлургического завода Павла Александровича Шумкова. «Саламандра» числилась и в каталогах советских марок нержавеющих сталей до Отечественной воины (Саламандра 5-Х12).
Наш край – край старинных рабочих легенд и преданий о талантливых умельцах, о гордых, знающих себе цену, тружениках. Ещё далеко не всё записано и собрано нашими фольклористами – охотниками за живым народным словом.
Ребята! А может быть, и вы слышали от стариков какую-нибудь уральскую легенду? Запишите её, пришлите «Следопыту».
Давным-давно на старом Урале жил парень Прошка. Друзья-то его Прохором звали, уважали за ум, за умелистые руки, а начальство всё – Прошка да Прошка, будто не человек, а понюшка табаку.
А был Прохор человек огончатого нрава, сила в нём таилась прекипучая и талант. Только высказывать их поводу ему не было: работа подневольная, а на барина себя изводить – кому охота?
Ну, жили тогда, известно как. В дому у Прохора постель – четыре тряпки, два чугуна да ложка. Ещё была малахитовая шкатулка – от деда наследье, невелика, с ладонь. Работали на бар тогда по шестнадцать часов, час ходьбы до заводу, да час обратно. Остальное время – только-только на просыпку. Придёт Прохор домой, печь истопит, как дрова есть, поглядит на малахитовую шкатулку и – на боковую.
И вот, рано ли, поздно ли, полюбил он одну девоньку. Имя не наше: Салима. Из татар была. У нас, на Урале, на богатырском перекрёстке с Сибирью, извеку народы разные. Живут в согласии. И Салима полюбила Прохора.
Красоты она была редко-редкостной: глаза огневые, иззелена-чёрные, и волосы чёрные огнём подёрнуты. Тоненькая, маленькая, а уж такая живая, горячая, ретивая, – огнянка девушка! IB самый раз Прохору подстать.
Что делать? По тогдашним обычаям должен был Прохор отдать за невесту калым, выкуп, стало быть. А у него ничего нет. Думал он, думал – взял малахитовую шкатулку, дедово наследье, и пошёл к её родителям на поклон.
Родитель и спрашивает:
– А ты его любишь, Салима?
Она в угол забилась, глазёнки зажмурила от радости, головкой потакивает. И сама горит вся, – чует Прохор. Ему даже в избе жарко стало: употел.
– Якши, – говорит родитель. – Возьми, люби. Калым ты за неё принес дорогой. Но приданого нет: я такой же, как ты, – заводская голь-голянская. Не серчай, возьми свою малахитовую шкатулку вместо сундука с приданым.
Зажили Салима и Прохор вдвоем в любви и согласии. Только всё одно из бедности никак не выбьются. На хлеб и картошку Прохор в заводе выколачивал, а повыше – нет и нет. Зима пришла – и на дрова не хватает. Но как он с работы воротится, Салима обнимет его, – им всё нипочём. В глаза друг дружке глянут – согреются, поцелуями полакомятся, ласками оболокутся, – и счастливы. Счастье-то в нас, не вокруг да около. А человек, чем беднее, тем щедрее.
Однажды Прохор встаёт, собирается на завод, а Салима и говорит ему:
– Возьми, Проша, меня с собою. Тоска мне одной весь день дневать. Может, и помогу тебе на работе.
Прохор: Да как это? Да мороз на дворе. Да далёко. Да у тебя, дескать, и надеть-то нечего.
– А ты меня в карман положи, – говорит Салима. – В этой шкатулке. Она ведь волшебная, я тут на досуге выпозна-ла. – И берёт дедовскую шкатулку. На пол поставила, открыла, ножку всунула, – а ножки у неё маломерки, – засмеялась и ящеркой обернулась. Да ящерка не простая, а златокованая, огненного золота, глаза – чёрный изумруд.
Пришёл Прохор в кузню, в цех, стало быть, подали ему крицу – свежую глыбу: железо из чугуна выварено. Начал он его сталить-булатить под молотом, а Салима вышла из шкатулки и давай помогать. Да такая сноровистая, смекалистая, разом все переняла и в булатовой науке дальше пошла, огнедышащей печью управляет.
– Сейчас, – говорит, – давай перекалим. Вот так… А теперь – для упругости… Теперь – для твёрдости…
Прохор подивился, поцеловал жену, да и сам в сталевом ремесле окрылател. Как начал он в ту пору работать, – будто десять рук у него выросло. Такое рвение, такая искусность, такая быстрота! Огненная силища в нём загорелась.
Начальство быстрёхонько это заприметило. От заказов отбою не стало. Прохор приспособился такие булаты выжигать, перекаливать, выковывать да закаливать, в масле выдерживать, что равных им по всему Уралу не было.
На каждой откованной полосе Прохор свою метку ставил – клеймо: ящерка-огнёвка, Салима, стало быть. «Салима» по-русскому – «крепкая», «здоровая». Рабо-тяги-сталевщики прохоровскую сталь так и называли. А контора заводская в бумагах писала «саламандра», по клейму.
На славе была Прохорова работа, хозяевам завода – барыши. И Прохор за-своевольничал: половину, стало быть, восемь часов, прокует и – домой.
Хозяева орут – давай ещё, а он – не могу, в лес пойду с жёнкой птиц слушать.
Шире – дале. Приходит в кричный цех сам управляющий. Граматющий, инженер, их тогда ещё розмыслами звали. Фамилия в памяти народной не осталась: иностранная была, а позаглаза величали его Дал-доном.
Говорит Далдон Прохору:
– Продай секрет – озолочу.
А Прохор насмехается, руки его показывает:
– Отрубай свои, купи мои, – я буду на твоём горбу наживаться.
Огневался Далдон, но смолчал на первый случай. Приставил к Прохору холуев, тайных подзорщиков, распознать его секрет. Бились холуи, бились, дырок в стенах понавертели, в цеху засквозило даже, но ничего не уразумели. Доносят Далдону: так и так, есть у Прохора золотая саламандра с изумрудными глазами в малахи-товой шкатулке, да жёнка-малёночка редкостной красоты ему помогает.
Далдон по-своему соображает: ага, золото в плавку добавляешь? Приказывает готовить сталь на золоте. Не то! Изумруды растирали в самую мелкую пыль. Опять – не то! Что-то возле этого, а не то.
Упорный и настырный был этот Далдон. Пошёл к Прохору в гости. Ласковым прикинулся, дорогие подарки принёс, Прохоровой жёнке ручку целует, красоту её нахваливает.
– Расскажи, Прохор, какой ты для стали-саламандры жар в печи держишь, какой свет от неё идёт, пламя какое, искра, накал?
Прохор опять насмехается, нрав у него запальчивый.
– Верной, – говорит, – дороги держишься: жар, свет, пламя, искра, накал. Всё это огнемером измерить надо… Только и тогда у тебя, Далдон, ничего не получится. Кровь у тебя не огнеродная, водянистая… Пойдёшь на дело с пылким сердцем, от великой любви, от задора, – кровь гореть будет. Тогда ещё и не то сработать можно: можно такой булат отковать, что хоть солнце ковыряй, хоть звёзды приколачивай, – выдюжит. А пойдёшь от корысти, без сердца, без любви, – кровь водой обернётся, и ничего не достигнешь. Да откуда быть твоей крови с огнём, коли ты барин? Званьем ли барин, повадкой ли, работой ли, – на жизни нашей ты есть прыщ!