Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-01 (страница 19)
– Хорошая фамилия – Капля. Я ее первой и запомню. Звать-то как? Николай? Микола, значит? Ну-ка, покажись. Богатырь. Вот это кузнец!… Садись… Многие думают, что теперь, когда в цехах пневматические молоты да манипуляторы, кузнец только кнопки нажимает? Нет! Сила у кузнеца все равно должна быть. Спортом, я надеюсь, все занимаетесь?
Ребята оживились. Умел Василий Васильевич завоёвывать сердца.
По рядам, со стола на стол передавали большой расчерченный лист бумаги. Попал он и к Шуре. Это был запрос комсомольского бюро. В графах просили, назвав свою фамилию, проставить, каким спортом увлекаешься, в какой кружок хочешь записаться, где живёшь.
Шура написала: «лыжи», «драматический», «у бабушки». Потом подумала и вставила слово: «пока».
2
С бабушкой Ольгой Михайловной получилось не совсем так, как Шура предполагала. Старуха плохо знала всех внуков, не помнила имён детей у своих сынов и дочерей, которых судьба разбросала по свету. Она только переспросила: «Сын Ивана Александровича, что ли?» И разрешила остаться жить. Но спать Шуре пришлось на сундуке, потому что Ольга Михайловна, окончательно выйдя на пенсию, пустила к себе на уплотнение приятельницу, такую же одинокую старуху. В маленькой комнате некуда поставить ещё одну кровать.
Как-то ночью Ольга Михайловна подошла к постели на сундуке, поправила одеяло, поцеловала Шуру в голову, остриженную наголо, и вздохнула:
– А ведь у Ивана-то ровно дочка была? Внучку бы мне в дом, чтобы по хозяйству помогала, за порядком следила. Завтра поищу в старых письмах. Сдаётся, что Натальина дочка нынче тоже должна детский дом окончить; напишу-ка ей – пусть приезжает.
Ольга Михайловна чувствовала, что путала: Наталья, умершая в войну, и была женой сына Ивана. Но из самолюбия она не стала распространяться об этом. А сильные руки нежно обвили её шею, и тихий голос заверил:
– Я, бабушка, ещё лучше любой девчонки всё смогу. Вот увидишь!…
В воскресенье, встав пораньше, начали уборку. Шура выколотила ковёр, вытерла всюду пыль, помыла полы. Старые бабушкины письма оказались на нижней полке этажерки, Шура незаметно сунула их в мусор. Когда, надев фуражку, она побежала к мусорному ящику, в подъезде на лестнице встретился Андрей Афанасьев.
– Здорово, Сашка. А я к тебе… Чего это ты девчачьими делами занимаешься?
– Здравствуй. А разве все дела разделяются на девчачьи и мальчишечьи?
Андрей криво усмехнулся и не ответил.
– Помоги-ка! – Шура вручила ему ведро и вернулась в квартиру за половиком, чтобы вытряхнуть пыль.
Андрей покраснел. Но напористость товарища была столь стремительной, что возражать невозможно. Они пошли через весь двор за шлакоблочные сараи. У свалки Андрей сразу поставил ведро:
– Я пришёл к тебе… Пойдём лучше к нам: сегодня у нас пельмени завели, а по телевизору – фильм интересный.
– Будем дружить? Давай! Я согласен, – сказала Шура, схватила руку Андрея и пожала, сколько было силы. – У меня к тебе, как к другу, просьба. Ты способен хранить тайну?
Андрей сразу воодушевился и даже не обратил внимания, как ему подали концы половика и как они с Шурой отлично выхлопали пыль.
– Какую тайну?
Шура одинакового роста с ним, одинакова в плечах. Чтобы смерить парня оценивающим взглядом, она отступила на шаг, сунула руки в карманы брюк:
– Даёшь честное слово?
– Честное слово! Клянусь!
Шура вытащила из мусора пачку бабушкиных писем:
– На. Спрячь скорее!… Подожди меня во дворе, я – сейчас. – И помчалась отнести ведро.
Бабушкина сожительница, Марья Даниловна, толстая, румяная старушка с.маленькими, как у мышонка, глазками, заканчивала в эту минуту прочувствованную речь. Она соболезновала Ольге Михайловне, что появился внук, а не внучка. С мальчишками, дескать, забот больше: они с хулиганами связываются и под дурное влияние попадают, а потом и за девушками начинают ухаживать.
Тут она выглянула в окно и увидела, как внук Ольги Михайловны передаёт товарищу какой-то свёрток. Увидела, но ничего не сказала, а только потом придирчиво спросила вернувшуюся Шуру:
– Что там за мальчик? Где ты с ним познакомился?
– Это мой друг, Андрей Афанасьев. Мы в одной группе.
Шура заметила, вернее почувствовала, недружелюбие и подозрительность Марии Даниловны. Старуха внимательно осматривала её с головы до ног и проводила до дверей, когда Шура, надев шинель и поправив перед зеркалом фуражку, попрощалась, сказала, что идёт до вечера к Андрею.
Шура не была мнительной. Но волнения последних дней изрядно напрягли незакалённые нервы. Каждым шагом Шура старалась подчеркнуть, что она парень. Поэтому она попросилась в группу кузнецов, не штамповщиц, не токарей. Поэтому остриглась под машинку, хотя Василий Васильевич и заметил, что не любит безволосых.
Андрей ждал Шуру у подъезда.
– Что это за письма? – спросил он.
– Очень важные. Ты их спрячь куда-нибудь в надёжное место до поры до времени, чтоб никто не знал.
– Ладно. У меня на чердаке – тайник…
Они отправились в другой конец заводского района, шагая быстро, как очень занятые люди.
Стояли последние хорошие деньки. Промытое дождями небо по-осеннему нежное, прозрачное. Чёрный асфальт под ногами влажно лоснился и пестрел медной обрезью осыпавшихся листьев. Впереди тихо погромыхивал завод. Будущие кузнецы ещё не ходили в цехи и поэтому каждый раз смотрели с почтительностью на большие решётчатые ворота, на бетонные громады за ними, с километровыми окнами.
Завод, завод! Станешь ли ты родным и близким? Как семья и дом? Как школа и верные друзья? Определишь ли ты судьбу навек? Доставишь разочарования, горечь бесплодных поисков по жизни? Или принесёшь счастье полюбившейся работы, которая увлечёт, зажжёт, чтобы всю жизнь гореть и вдохновляться?
– Как попал в ремесленное? По желанию? – спросил Андрей.
– Конечно! У нас почти все из детского дома пошли в ремесленные. А ты?
– Я случайно, – признался Андрей. – Нахватал двоек, остался на второй год. А отец у меня строгий: сказал – и точка.
Им повстречалась стайка девушек из двадцать третьего ремесленного училища.
Те, видно, возвращались из кино, шумно обсуждали картину, смеялись. Шура обернулась, провожая их взглядом. Шинели на фигурках сидели очень ладно. Позавидовала.
– Это портнихи. Терпеть не могу девчонок, – скривился Андрей, перехватив Шурин взгляд. – Я и в кузнецы записался только потому, что группа мужская. Хорошо бы пойти на токаря или фрезеровщика: станки куда интереснее… Вообще мне в ремесленном не очень нравится. Всё только по команде, организованно. И общественной работой нагрузят по самые уши. Вчера комсорг училища агитировал вступать в бригаду помощи милиции. Ты записался?
– Сразу! – молодцевато ответила Шура. – У нас там крепкие ребята подобрались. Завтра собрание бригады. Записывайся – вместе будем…
Но Андрей не ответил. Он искоса посмотрел на товарища. Шурино лицо раскраснелось – то ли от смущения под пристальным взглядом, то ли от быстрой ходьбы на свежем воздухе.
(Продолжение следует).
Артушина весна
г. Бабаков,
охотовед
Как бы весна ни запаздывала, мы знали: она придёт, будет очень бурной из-за своего опоздания – обязательно наверстает упущенное время. Как ни крути, утки пятого мая сядут на гнёзда, а глухарь, «подавившись» осиновой серёжкой, перестанет токовать.
Еще с осени в нашей комнате жил тетерев-подранок – Терентий. Он совсем не мог летать. Мы мечтали использовать его во время весенней охоты как подсадного. Эта идея принадлежала Артуше, нашему однокурснику, страстному охотнику и следопыту. Только благодаря ему Терентий здравствовал в тесноте студенческого общежития.
Характер у Терентия был строптивый. Он целыми днями прохаживался по подоконнику. Иногда злобно гонял под кроватями Зо-рянку, еще одну пернатую обитательницу комнаты. Когда к его носу подносили палец, Терентий, распушившись, шипел и норовил клюнуть обидчика.
Самой большой заботой было упрятать тетерева от грозного комендантского ока.
– Жизни наши несовместимы. Или птица, или я! – заявлял комендант.
Мы предпочитали птицу, но жизнь Терентия всё время была в опасности, а весна не приходила, как назло.
Наконец, шестнадцатого мая сильно потеплело. Семнадцатого «поплыл» снег. Приближалась долгожданная пора. Мы ходили как именинники. Вечером, лежа в кроватях, долго обсуждали и перекраивали намеченные ранее планы охоты, вспоминали прошлые удачи и неудачи.
Больше других говорил Артуша. Он предупреждал нас о том, что самым большим позором для охотника – это уснуть в шалаше на току. Он, даже засыпая, бормотал о таком позоре.
Сон Артуши был тревожный. Артуша понимал, что ему надо обязательно проснутьсг «Как так заснуть на току? Круге бормочут тетерева, а рука чувств ет холодную сталь ружейных сп гов. Тетерева бормочут и чуфыкаи-гг совсем рядом. Нет, он должен проснуться!…»
И он проснулся, он не проспал первый ток… Солнце затопило комнату, рука судорожно сжимала железный борт кровати, а на груди у Артуши, весь расфуфыренный, приспустив крылья и расправив лиру, сияя налитыми кровью бровями, азартно токовал Терентий.
Так для Артуши и для нас пришла эта весна.
ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС НАШЕГО ЖУРНАЛА
СОКРОВИЩА старого СЛЕДОПЫТА
Рис. С. Киприна