Журнал «Искатель» – Искатель, 2012 № 10 (страница 29)

В полной тишине послышался звонкий, чуть приглушенный пустой коробкой, голос Гоши:

— Что у вас случилось, Гутман? Вы бутылку разбили?

— Разбил... Ты приготовься к приему тела... У тебя веревка есть?

Вопрос был глупый. Риторический. Гутман хорошо знал содержимое карманов Гоши.

Они шли в усадьбу, как в разведку: без документов и наград. У Егора был лишь перочинный нож и набор отмычек. Себе Гутман взял более серьезную вещь — маленький магнитофон с приемной антенной и микрофончик величиной с шоколадную конфету. Эту штуку в народе называют «жучок».

...Послышался треск ткани. Это Гутман рвал на себе рубаху, скручивал ленты в жгуты и связывал их.

— Держи, Егор, картонку. Постели. Не в грязь же его сажать. Еще простудится... А на спинку ему брюки мои накинешь.

— А как же вы?

— У меня, Гоша, уже другие штаны есть. С лампасами... Теперь держи тело... Ты роды когда-нибудь принимал?

— Нет.

— Значит, в первый раз... Держи! Вот головка пошла. Правое плечико...

Пока Егор пеленал «новорожденного» гутмановскими брюками, Саша, поправил бабочку и, разгладив ладонью мятый, пахнущий водкой рукав официантского пиджака, еще раз прильнул глазом к замочной скважине... Прямо на него шел еще один «смокинг».

Гутман рванулся в угол, на ходу задвигая коробкой лаз, и присел спиной к двери, делая вид, что горюет над разбитой бутылкой.

— Тебя, Василий, только за смертью посылать... Ты что, водку разбил?

— Угу...

— Хрен с ней... Тащи шампанское. Эти халявщики уже все вылакали. Еще хозяин не приехал, а они...

С этими ворчливыми словами второй «смокинг» развернулся и направился к двери. Гутман встал и тоже развернулся, держа в руках «оружие пролетариев» — полную бутылку водки.

...Опыт дорогого стоит! Со вторым телом и раздевание, и пеленание, и «роды» прошли как по маслу.

Вскоре два официанта, несущие шампанское, были уже в основных коридорах усадьбы, потом в пустом холле с мраморной лестницей и огромными окнами, через которые просматривались и лужайка с накрытыми столами, и стоянка у ворот с множеством навороченных иномарок.

— Значит, так, Гоша... Тебя в лицо никто не знает. Берешь поднос и гладкие стаканчики. Предлагаешь сначала одному...

— А если он не захочет?

— Постарайся! Возвращает он стакан, а ты его — в пакетик и туда же записочку... Потом идешь к другому. Всего-то и делов: пять пакетиков с пятью стаканами... Погоди, там какая-то нештатная ситуация.

Гости оторвались от столов и бросились к воротам, навстречу только что въехавшему джипу, из которого вышел Шишов с перевязанной головой.

Через открытое окно был хорошо слышен ропот толпы, из которой доносились отчетливые слова: «стреляли», «покушение», «погиб».

— Значит, так, Гоша. Сбор отпечатков, похоже, накрылся. Как и банкет. Кто, интересно, погиб? Что-то я Самсонова не вижу... Пока тут суматоха и мутная вода, пойдем, Гоша, наверх. Возможно, там что-нибудь получится...

Кабинет депутата Шишова чем-то неуловимо напоминал известное помещение в вашингтонском Белом доме. Правда, там кабинет овальный, а у Шишова — квадратный. Но за письменным столом был установлен российский флаг, над ним — рельефный герб в круглом блюде, а на стенах — фотографии. Огромная — «Шишов и президент», и две поменьше — «Шишов и спикер» и «Шишов и его жена Маргарита».

Первые действия Гутмана задели национальную гордость Егора Рюмина. Он хотел выразить решительный протест, но не успел. Саша отбежал в дальний угол, надел наушники и попросил:

— Ты, Егор, скажи пару слов. Мне настроиться надо.

— Зачем же вы, Александр Моисеевич, жучка на древко нашего флага прикрепили. Это нехорошо! Это осквернение... Вы у себя в Израиле над флагами издевайтесь. А здесь мы, русские патриоты, не позволим...

— Отлично, Гоша! И слышимость хорошая. И пишет без шумов.

Гутман стоял около двери. Он внезапно затих и прислушался. Потом повернулся к Гоше, чуть присел и развел руки в разные стороны.

Гоша был догадливый. Он сразу все понял: «Мы влипли! Сюда идут. Пора сматываться...»

Кроме входной двери в кабинете была еще одна. За ней могли находиться и кладовка, и кухня, и депутатский туалет. Но соседняя комната оказалась шикарной спальней, да еще и с балконом.

Гутман посмотрел на ряд шкафов вдоль левой стены. Можно* конечно, и в шкаф спрятаться, но уж слишком банально... Он лег на прикроватный коврик и закатился под огромное ложе из массивного испанского дерева... Гоша последовал примеру наставника.

Они лежали рядышком, голова к голове, прижимая к уху по своей половинке наушников.

В кабинет вошли трое.

Магнитофон добросовестно записывал их неприличные междометия, бульканье льющейся из бутылок жидкости и звон стеклянных емкостей.

Когда начался деловой разговор, Гутман без труда определил, кто есть кто, и лично для Гоши шепотом называл фамилию говорящего.

«Шишов: Жаль, что с банкетом не получится. Я такую речь приготовил... Все уваровские сливки собрались. Значит, уважают. Никто не проигнорировал.

Воловик: Завтра еще больше зауважают. Сегодня твой рейтинг — шестьдесят процентов, а завтра за восемьдесят зашкалит. Точно! Для народа так: кого бьют, тот и хороший... И это тебе не с моста в речку упасть. Это еще вопрос: столкнули его или сам по пьяни свалился. А здесь все чисто. Дырка в стекле, пули, труп. Пистолет, в конце концов... Вовчик, ты из этого же пистолета полковника притушил?

Саблин: Из него... Жалко Игорька. Ловко его Самсонов подставил. И хорошо, что сам пулю из той же обоймы получил.

Шишов: Хорошо? Удивляюсь я твоему характеру. Ты, Вовчик, за два дня двоих на тот свет отправил — и совершенно спокоен... А с Ляховым? Двадцать лет воспитывал девицу, зная, что отца ее убил.

Саблин: Действительно, трудно. Я же и для вас тогда старался. Так проще все замять получилось... А Светка... Она никогда меня не любила. Чувствовала, зараза. У этих баб жуткая интуиция... Что это вы все бочки на меня катите? Ты, Шишок, когда первое покушение на себя готовил, почему Маргариту не разбудил? Она ведь случайно бомбу под кроватью нашла. Поспи она еще часик — и взлетела бы вместе с твоей подмосковной дачей... Я, конечно, понимаю, что Марго не сахар, но в некотором смысле все-таки женщина.

Шишов: Именно, что «в некотором смысле». Вы бы пожили с ней хоть год. И одно дело — депутатская жена, а другое — губернаторша. Она бы здесь весь Уваров на уши поставила.

Воловик: Был и еще один момент: в покушение без трупа очень слабо верится. Народ мог бы не поверить.

Шишов: Вот тут ты, Юрий Игоревич, специалист. Ты покушение на себя именно с трупом организовал... Ты зачем секретаршу директора взорвал? Брюсову я знал. Очень милая дама.

Воловик: Угрожала она мне. Всем нам.

Шишов: Чем это она могла угрожать? У нее глазки были нежные, как у олененка.

Воловик: Документы мои к ней попали. Отчеты по твоим же депутатским выборам... Пора к гостям спускаться... Посмотри, Шишок, что это твоя псина нервничает. Смотри, в спальню рвется».

Гутман успел засунуть магнитофон во внутренний карман официантского пиджака и выкатиться из-под кровати. Гоша не успел...

Ворвавшаяся в спальню псина оказалась коротконогой таксой. Собака эта, как известно, норная, и ее мало интересовал человек, дергающий балконную дверь. Но тот, что находился под кроватью, в норе, был ее добычей.

Такса схватила Егора за пятку и потянула не к балкону, а совсем в другую сторону.

Гоша пытался ползти. Такса пыталась тянуть. Силы были равны, и дальше возни под кроватью дело не шло.

Вырвавшись на балкон, Гутман перемахнул через перила и глянул вниз. Опять клумба!

Он приземлился удачно. Не для цветов, а для себя. И никто на этот раз не набрасывался на него сзади, не сбивал с ног, не вязал рук.

Оглянувшись, Гутман понял, что Егору, очевидно, удалось договориться с таксой. Он уже стоял на балконе и пытался перелезть через перила. Здоровая нога перемахнула легко, а укушенная зацепилась и преодолела барьер только со второй попытки.

Ему оставалось только спрыгнуть и не попасть на стоявшего внизу Гутмана. Гоша прицелился, но его опередили. Чьи-то руки обвили его талию, плечи, пытались добраться до его шеи.

Гоша рвался на клумбу, но его не пускали. Он был один, а против него — трое на балконе, не считая собаки... Гутман видел, как над перилами мелькнули ноги, и все временно затихло. Можно было предположить, что в спальне двое вяжут Егора, а третий бежит вниз, созывать охранников.

Гутман тоже побежал. Он быстро затерялся в толпе гостей и официантов и стал искать варианты спасения. Взгляд остановился на блестящей «Тойоте». Мало того, что дверца открыта, так еще и ключ зажигания на месте.

Гутман сел в машину, неторопливо захлопнул дверцу и начал осторожно выруливать. Он обогнул джип охраны, проехал мимо ступенек, на которых размахивал руками Шишов с разбитой бровью, и, набирая скорость, рванулся к все еще открытым воротам.

Через Бродники он проскочил в гордом одиночестве. Настигли его на крутом волжском откосе.

В зеркальце Гутман видел, как из верхнего люка джипа показался громила. Еще один высунулся по пояс из правого окна, и еще один — из левого. Гутман не видел, какие предметы были в руках у преследователей, но догадался об этом еще до того, как первая пуля пробила колесо.

Вывернув влево, Гутман начал съезжать по пологому склону. Когда до обрыва оставалось несколько метров, он чуть притормозил, открыл дверцу и вывалился на крутой берег.