Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 04 (страница 34)

— Тоже мне защитница, а впрочем, пусть живет. А знаете, крыса-то на нее похожа, на Ахметовну, — вдруг изрек Иван Иванович.

— Правда, — заржал Витек, — значит, будем звать ее Сонька.

Действительно, после этого жизнь в подсобке потекла вполне мирно. Удивительно, но теперь все довольно спокойно воспринимали ночные набеги Соньки; Витек ей даже оставлял кусочки сахара, корочки сыра. Крыса тоже не нахальничала: появлялась, в основном, когда не было людей, а если попадалась на глаза, тут же исчезала в углу. Злобился один Степаныч, пытаясь подкараулить зверька и запустить в него чем-нибудь тяжелым. Крыса тоже относилась к нему неприязненно, стараясь не появляться около стола-инвалида, где ремонтник любил сидеть в минуты отдыха, хотя недоучившийся юрист как бы случайно бросал около своего шкафчика остатки сыра и прочую снедь. Но однажды он все-таки застукал черную гостью и на глазах Ивана Ивановича и Витька метнул в осмелевшую крысу финский нож. Раздался визг, Сонька заметалась по комнате, оставляя Капли крови, а на полу дергалась половина крысиного хвоста; наконец зверек юркнул в какую-то дыру. После этого случая Сонька больше не появлялась в подсобке, и очень скоро там начали хозяйничать мыши.

Человек устал, устал от бесцельности скитаний по темным туннелям. Ночью чуть не столкнулся с обходчиками; может быть, его уже ищут, ведь что-то звенело, когда он спускался на пути. Что делать дальше — не знал. Хотелось есть. Он развернул платок, в который был завернут последний кусок лепешки, купленной два дня назад в палатке у метро, — маскирующие фрукты он съел еще вчера. Травка тоже кончилась, поэтому сознание было ясным, с четким высвечиванием очевидной безысходности его положения. Примостился на ступеньках короткой лестницы к запертой на большой висячий замок двери в стене; аккуратно разложил тряпку на коленях и принялся жевать, отламывая и бросая в рот небольшие кусочки лепешки. За свою не очень-то длинную жизнь он успел познакомиться и с ощущением сосущего голода.

Темнота какая-то особенная, черная, как печная сажа; одинокая сигнальная лампочка на повороте в другой туннель создавала слабое подобие света только вокруг себя, но его глаза уже привыкли к мраку. Толстые провода и кабели, как змеи, оплетали все стены. Он ел медленно, тщательно перетирая зубами сухую лепешку, стараясь забрать из хлеба всю возможную энергию, что может дать пища. По-видимому, это запасной путь, забытый поездами и людьми; даже погромыхивание проносящихся в соседних туннелях поездов приглушенное. Замкнутость пространства, темнота навеяли сонливость. Ему вдруг пригрезилось, что он в их старой квартире, недалеко от площади Свободы. Комната ярко освещена, как в детстве; окна с белыми, свежеокрашенными рамами широко распахнуты; надуваются ветром яркие занавески — все целое, не искалеченное, не разбитое. Мать и сестра, обе такие молодые, больше похожие на сестер, хлопочут у стола — сейчас приедет с работы отец; он, но не маленький мальчик, а взрослый, сегодняшний, стоит у окна, улыбается, наблюдая за женщинами. Они его не замечают. Он видит золотистую, а не седую, без обычного платка голову матери: его бабка по материнской линии была русская, отсюда светлые волосы у мамы и у него. Именно они явились основной причиной, почему несколько дней назад в его руках оказался смертоносный груз; русый цвет волос также привел к тому, что в самом начале войны в их окно бросили гранату, убившую мать; сестра — в отца, типичная узколицая чеченка. Она наконец замечает брата, летит к нему, позванивая серебряными браслетами на тонких смуглых запястьях, смеется, тянет его за собой к столу. Нет, это уже не сестра, а широкобедрая проститутка Амина, с которой он встретился в Дебае, после возвращения из лагеря боевиков в Арабских Халифатах. Они на каком-то шумном празднике, кажется, после верблюжьих бегов; пылают факелы, горят костры; они с Аминой едят мясо свежезарезанного ягненка; он видит, как стекает жир с тонких пальцев проститутки; она хохочет, совсем близко от него колышутся ее слегка прикрытые груди, а над ними многоглазое звездное небо.

Человек вздрогнул и проснулся.

Промозгло, зябко, пахнет затхлостью, чем-то едким, у его ног маслянистая лужа. Он плотнее запахнул кожаную куртку. Что там сейчас наверху? Дождь или кружат первые снежинки — ноябрьские праздники! Один раз совсем маленьким он ходил с отцом на демонстрацию, когда они всей семьей приехали к бабушке — отец на месяц был откомандирован в столицу. Москву он немного знал, но не любил, хотя до гибели отца — была авария на нефтеперегонном заводе в Грозном — он подолгу гостил у бабушки, на Остоженке. Это, кстати, тоже определило, почему послали именно его.

Как безмятежно счастливо они жили, пока был жив отец. Человек вдруг вспомнил их поход всей семьей в цирк. До сих пор помнит тот восторг, что он, мальчишка, испытал, наблюдая, как дурачились обезьянки, катались на пони, били в барабаны. Кажется, это было в восемьдесят пятом или восемьдесят шестом, а потом была война. Мать, как бы предчувствуя надвигающуюся опасность, сразу после гибели мужа пыталась увезти сына и дочь из Чечни, но квартира никак не продавалась; потом умерла бабушка, потом свадьба сестры, и об отъезде больше не вспоминали. Затем посыпались несчастья: смерть матери, при штурме погиб муж сестры, а сам он ушел к боевикам в девяносто пятом, когда изнасиловали и убили сестру — говорили, это сделали русские солдаты. В горном селе Аллерое, где жила семья брата отца, угас, как крошечный трепетный уголек, его любимый племянник Вахи. С тех пор он только и делает, что стреляет, прячется под треск автоматных и пулеметных очередей, ставит мины, убивает и уже не боится, что и его могут убить. Нет, он особенно не верит, что Аллах после смерти даст им все блага рая, — в их доме было много книг, он жадно читал, и отец учил его думать. Просто вначале он гордился, что их маленький гордый народ противостоит такому гиганту, как Россия, а теперь и сам не знает, зачем воюет, что такое независимая Ичкерия; но пути назад нет. Вообще уже ничего нет: ни дома, ни скверов, ни парков, ни самого Грозного по существу нет. Из Сунжи, где он мальчишкой купался, периодически вылавливают разбухшие трупы, и то не всегда, — некоторые тела так и плывут вниз по течению либо, зацепившись за корягу, кружат на одном месте. Многие дома до сих пор заминированы.

Опять что-то живое скользнуло по ноге. Он пригляделся и увидел, что у его ног копошится целое стадо маленьких черных теней. Крысы! Они бесшумно шныряли вокруг, под лестницей, на которой он сидел, наверное, привлеченные запахом хлеба. Обнаглев от неподвижности позы человека, они чуть ли не лезли ему на ноги. На глаза попалась забытая кем-то согнутая железяка; он схватил ее и запустил в бесшумные тени. Раздался визг, хвостатое войско заметалось и, казалось, растаяло, слилось с темнотой. Как же все-таки получилось, что он делит с крысами эти жалкие липкие ступени к наглухо закрытой, забытой двери; сидит в промозглом тупике, как одна из этих крыс! Ведь задание было совсем простым: спуститься в метро, войти в вагон, через пару остановок выйти, забыв сумку с фруктами, под которыми притаилась смертоносная банка. Он шел, не думая об убитых и искалеченных, что оставит после себя, — они были враги, он даже не думал о том, что где-то в Москве живет родной брат матери, дядя Иван; он просто забыл о существовании его и его семьи; не подумал, что кто-то из них может оказаться в том роковом поезде, а если бы вспомнил, ему было бы все равно. Террорист думал о том, что если все пройдет благополучно, он получит большую сумму денег и его отправят на отдых в Оман, оттуда — он уже решил — попытается незаметно исчезнуть навсегда. Хватит с него войны, и в Грозном его никто не ждет.

В вагоне, который он выбрал для теракта, не было сильной толкотни, однако достаточно народу, чтобы незаметно оставить груз. Сумку он поставил у не открывающейся двери таким образом, чтобы можно было подумать, что она принадлежит сидящему парню, а сам встал рядом в угол. Через две остановки, на Арбатской, чеченец с независимым видом направился к еще закрытым дверям, как вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он повернул голову, и его глаза встретились с глазами... малыша. Террорист вздрогнул и запнулся на месте: на сиденье у двери сидел и смотрел на него огромными черными глазами его племянник Вахи. Сходство было столь разительным, что он не сразу подумал о десяти годах, прошедших со дня смерти своего любимца: теперь это должен быть подросток, а не трех-четырехлетний карапуз. Мальчик смотрел на него, по-птичьи склонив головку к левому плечу, и было что-то очень серьезное, взрослое, укоряющее в его взгляде. Вдруг малыш, возможно на его какое-то неподвластное мимическое движение, улыбнулся и притянул ему ручонку с игрушкой. А двери уже открывались, и тогда, еще сам не понимая, что делает, террорист бросился назад к сумке, как будто забыл ее, схватил и, расталкивая входящих, выскочил из вагона. Он еще успел заметить, как ребенок, изогнувшись в руках удерживающей его матери — похоже, грузинки, — машет ручкой ему вслед.