Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 02 (страница 38)
Девушка была очень мила и куда-то сильно торопилась — каблучки ее звонко и часто цокали по остывшему и затвердевшему за ночь асфальту.
«Куда ты спешишь, куда торопишься? Чем заняты твои мысли? Кто ждет тебя на твоем пути?» — мечтательно и с поэтической окраской мысли подумал Понеделкин, созерцая молодое длинноногое создание. И вдруг услышал:
«Ох! Сколько дел! Кошмар!»
Понеделкин протер глаза. Он готов был поклясться, что девушка рта не раскрывала.
Чревовещание? Или он просто не заметил движения пухленьких губок? Нет, на зрение Витя пока не жаловался. Девушка была недалеко, но и не близко, а слышно ее было так, словно она стояла рядом. Нет, даже не так — слова девушки звучали в Витиной голове:
«В парикмахерской часа два просижу, как минимум. Потом в стол заказов, потом на рынок. Нужно еще в прачечную успеть. А перед обедом я должна обязательно показаться в конторе. Обязательно! Чтобы шеф не решил сдуру, что я на работу вообще не хожу...»
Девушка приближалась. На Понеделкина она не смотрела, но, когда поравнялась с ним, бросила быстрый оценивающий взгляд и дежурно улыбнулась.
«Ничего мэн, довольно спортивный с виду. Жалко, не в моем вкусе. Вот если бы у него была борода... А так... Нет, Алик куда лучше... И даже не в бороде дело. Алик — дикий зверь. А этот... котик домашний. Инженер, наверное... Так, все! Не отвлекайся, милочка. Не твое — проходи мимо и не трать драгоценное время».
И все это не открывая рта.
«...А вечером гости набегут, — услышал Витя, глядя на удаляющуюся красивую спину девушки. — Терпеть не могу свои дни рождения. Все поздравлять будут с восемнадцатилетием, хотя прекрасно знают, что я уже старуха. Двадцать три... Кошмар».
«Это что?.. — растерянно подумал он. — Что это было?»
И вдруг:
«Да. Чего я хотел? Чего ждал?» — Это уже не блондинка. Другой голос, мужской.
Понеделкин огляделся и увидел скамейку, спрятавшуюся в кустах сирени, а на скамейке пожилого мужчину. Очень пожилого. Старика. Старик держал в руке папиросу, и она мелко дрожала вместе с рукой. А в глазах стояла печаль, похожая на скорбь.
«Я всю жизнь думал только о себе, — говорил старик с закрытым ртом. Его тяжелая нижняя челюсть плотно охватывала верхнюю. — А теперь что, одумался? Нет, просто понял, что один остался. А одному не хочется. Плохо одному. Пока еще могу выходить из дома. В парк, на скамеечке посидеть, в магазин за хлебом и молоком. А потом? Потом что? Когда не смогу?..»
— Молодой человек! — Витя понял, что старик обращается к нему, и обращается обычным способом — челюсти разомкнулись и задвигались, как муравьиные жвала, только щетинистые. — Не могли бы вы идти своей дорогой?
— Мне показалось, что вам плохо, — неуверенно сказал Понеделкин.
— С чего вы взяли? Мне хорошо. Идите куда шли.
— Да, да. Простите. — Витя попятился и пошел дальше.
«Урод! Лезет со своими вопросами! Чего надо?» — услышал он сзади. Оглянулся. Старик смотрел на него, а в глазах была скорбь. Понеделкин понял, что старику очень жалко себя. И скорбит он по утраченной жизни и не понимает, что многое еще можно изменить. Никогда не поздно. Только захотеть надо.
У центрального фонтана, который, как всегда, не работал, стоял дворник и собирал метлой в большой жестяной совок окурки и конфетные фантики; мусора у фонтана было предостаточно.
«Свиньи! Где стоят, там и гадят! Вон же урна рядом, у лавочки. Да не одна. У каждой лавочки урна. Подойти и выбросить в урну. Так нет. Бросают где попало. А мне вкалывай — убирай за ними. И когда намусорить успели? Вечером же все убрал. Всю ночь, что ли, у фонтана трутся? И мусорят. Вот свиньи!.. А это что за хрен в белых тапках? Встал как манекен. Смотрит, как другие работают...»
Понеделкин понял, что это о нем. Он посмотрел на свои туфли «Ромика», которые они с Женькой купили прошлым летом в Болгарии на Солнечном берегу. Они же не белые, подумал он. Если быть точным, они светло-серые. Он не надел бы их с серым костюмом, хоть и летним, будь они чисто белыми. Кстати, и галстук на нем светло-серый. А вот рубашка белая. Все гармонично.
— Ну и че мы вылупились? — Эти слова дворник произнес обычным способом.
«А че, нельзя?» В другой раз Витя отреагировал бы и ответил именно так. И полез бы, что называется, в бутылку. Но в другой раз. А теперь его голова была занята иным.
Все так! Все именно так, тревожно и неожиданно радостно подумал он и пошел прочь, слыша в спину сетования дворника на то, что работает только он один, а остальным все по барабану. И что вообще — если кто и работает, так только дворники. А другие только «ходют» и «срут» где попало. И совет: чем без толку шляться и пялиться, как другие работают, шел бы этот «хмырь» в белых тапках и сам бы работал. Как произносил дворник эти слова — мысленно или при помощи языка, — об этом Понеделкин уже не думал. Не думал, потому что понял: он — феномен! Но как это так — вдруг? Почему вдруг? Ах да! Машина — сигнал — скрип тормозов — парень с кулаками и в клетчатой рубахе! Испуг! Шок! Он вспомнил. Он читал о таком. Так бывает: что-то происходит, что-то неожиданное — шок, кома, каталептический сон, испуг, удар током. И человек вдруг становится другим, просыпаются в нем качества, которых раньше не было. Неведомые и необычные. И с ним это случилось. Он стал феноменом. Понеделкин — феномен!
Ему вдруг сильно захотелось узнать, что думают о нем друзья, враги, сослуживцы. Жена Женька.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он увидел на лестничной площадке Степку Пирогова из бюро эстетики. Друзьями и даже приятелями они со Степкой не были — так, перекуривали вместе, пока Витя не завязал с этой пагубной привычкой. Степка стоял на своем законном месте — в углу, возле красного застекленного ящика с пожарным рукавом — и с наслаждением затягивался сигаретой. Тонкая, плохо выбритая шкурка Степкиных щек втягивалась внутрь и прилипала к зубам.
— О! Понедельник! Опаздываешь, старик? — хрипло поинтересовался Пирогов.
— Задерживаюсь, — ответил Витя и сосредоточился, напрягся. Напряг не слух, а что-то другое. Он уже знал, где это «другое» находится. В висках оно было, но чуть дальше, к затылку, вроде бы с обеих сторон.
«Что соврешь?» — подумал Пирогов и спросил: — Что соврешь?
— Ничего врать не буду. Переходил Вересаева, чуть под самосвал не попал.
— Так тебе в травмпункт надо, — участливо посоветовал Степан и подумал: «Если Синице то же самое врать станет, найдет приключений на свою жопу». Странно: думал Пирогов не хрипло.
— В травмпункт мне не надо, так как я совершенно не пострадал. Я же тебе сказал:
— Ага! — усмехнулся Степка. —
— Испугался, — признался Понеделкин. — Сидел на лавочке, в себя приходил. А потом... — Витя хотел рассказать товарищу о своем благоприобретенном даре, посмотрел на него внимательно и передумал.
— Что?
— Что — «что»?
— Что потом? Ты сказал: «потом».
— Да нет, ничего. Просто в себя приходил.
— Бывает, — согласно кивнул Степка и растянул тонкие ехидные губы в широкой улыбке.
— Пойду, а то мои, небось, всякой дребеденью занимаются, пока меня нет.
— Иди-иди, Понедельник. А то сегодня понедельник. Понедельник — день тяжелый, — скаламбурил Пирогов, хохотнул и закашлялся.
Понеделкин кивнул и направился в КБ.
«Ну, Понедельник! Врать бы научился. В таких случаях врать убедительно надо», — услышал Витя мысль Степки Пирогова и, повернувшись, ответил:
— Я не вру.
В КБ царила тишина. Все занимались делом, — так мог решить любой человек, случайно заглянувший в уютный мирок конструкторов-расчетчиков. Любой, но не феномен, каким стал Витя Понеделкин.
Витя сказал: «Привет всем!»; получив ответное «Привет начальству!», сел на свое место, создал на столе рабочую обстановку и внимательно прислушался к мыслям, витавшим в замкнутом пространстве кабинета. Сначала он бросил взгляд на Дудника, сидящего справа у окна. Дудник сосредоточенно изучал какой-то документ. Как оказалось, Дудник делал вид.
«Господи, — вязко думал Дудник, — ну как же трещит голова! Куда бы ее сунуть? Был бы у нас в КБ холодильник, точно засунул бы ее в морозильную камеру. Скорей бы обед. Сбегаю домой, там еще граммов сто пятьдесят коньяка оставалось. Я точно помню. Гости когда расходиться стали, так Зинка, стерва, бутылку со стола убрала и унесла куда-то. Серый настаивал на посошке, а Зинка ему строго сказала: «Нет ничего, все выжрали, черти, алкоголики». Пришлось Серому без посошка домой уходить. А Саня с Михой не настаивали. Они-то знают — если Зинка сказала «все кончилось», значит, больше ничего не обломится. Есть там, нет ли — роли не играет. Все, значит, все... Так куда же она эту бутылку спрятала? — Дудник перевернул страницу. — Утром искал, найти не смог. А Зинку лучше не будить. Она бы мне устроила опохмелку... Так куда? На антресоли! Точно...»
С Дудником все ясно. Понеделкин перевел взгляд на задумчивого Гену Вараксина.
«Пушной зверек. Пять букв по вертикали. Последняя «а». Норка, белка, ласка, выдра. Да их таких — на пять букв с «а» на конце — полно. Надо верхнюю горизонталь разгадать. Что у нас там? Реактивный снаряд. Шесть букв. Ракета. Подходит. Что с пушным зверьком. Первая «к», последняя «а»».