Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 02 (страница 37)
Из-за огромного количества праздных в первые пять лет стали бурно развиваться все виды искусств. И многие, благодаря неограниченности свободного времени, достигали своих вершин, становясь настоящими мастерами. Но именно неестественно большое количество достигших мастерства и привело к тому, что произведения искусств вскоре обесценились.
Обесценилась и религия. Не осталось жаждущих, остались только пресыщенные. Христианство вообще лишилось многих первозначимых для этой религии понятий и обрядов. Из-за невозможности его соблюдения исчез пост. Святое причастие тоже обессмыслилось. Ибо верующий стал неспособен вкушать плоть Христову и пить кровь его. Люди стали задумываться, а взалкал бы Иисус, проведя сорок дней в пустыне, если бы на его животе висел старк? Многолетнее голодание Будды в Урувельском лесу уже не могло возыметь действие на умы верующих, и многие буддисты отошли от древней религии. Стало бессмысленным и отношение мусульманства к свинине. Теряя, религии уступали дорогу начавшей свое массовое паломничество науке, названной историками «делитанской».
Появились десятки тысяч «новых ученых», которые начали выдвигать всевозможные гипотезы, относительно того, какие новые горизонты открывает для человечества симбиоз со старками. И все рисовавшиеся ими картины будущего не сильно отличались от религиозных представлений о рае, ведь все они ни на минуту не забывали о том, что старки когда-то явились для людей истинным спасением, не дав познать отчаяние голодных времен.
И никто не задумывался о том, что мы потеряли. Тот мощный стимул, который заставлял древнего человека выходить из безопасных пещер и идти в кишащий опасностями мир ради добывания пищи. Тот мощный стимул, который сподвигал человека на подвиги, вынуждая бросаться с одной лишь дубиной на превосходившее его в силе и ловкости животное. Мы потеряли голод. Голод, который делал человека бесстрашным. И все это ради успокаивающей уверенности в завтрашнем дне.
И вскоре у людей полностью атрофировалась пищеварительная система. Не занятый своей прямой обязанностью желудок сжался до размеров грецкого ореха, железа перестала выделять желудочный соки и постепенно отмерла. Люди, читавшие книги писателей, создававших свои произведения до появления Старков, искренне не понимали те места, где описывалось наслаждение от употребления изысканных блюд. Тем более что уже появилось поколение, находившееся с рождения в симбиозе со старками и не евшее в своей жизни ни разу.
И вот когда полностью сменилось так называемое «переходное поколение», началось то, что мы наблюдаем сейчас. То, что разрушило иллюзии человечества и вновь повергло его в панику.
Старки начали отделяться.
И тут мне вспоминается книга некоего А. Р., вышедшая небольшим тиражом еще в первые годы симбиоза. Она не произвела никакого впечатления на людей или, если сказать точнее, прошла абсолютно незамеченной. Весь небольшой тираж сиротливо попылился на книжных полках, после чего, получив звание «макулатура», был хладнокровно переработан.
И только несколько авторских экземпляров, которые А. Р. получил от издательства, избежали жестокой участи. Некоторые из них были подарены писателем своим друзьям, одним из которых был мой дед. Этот-то экземпляр я и обнаружил, когда копался в старом шкафу.
И вот о чем мне поведала эта книга.
«Придет время, и мы, люди, уже не способные самостоятельно употреблять пищу, станем полностью зависимы от этих существ. И тогда они отделятся от наших тел и оставят нас умирать страшной смертью. А потом придут те, кто их создал...»
Последняя фраза весьма туманна, но мне кажется, я начинаю понимать, что подразумевал под этими словами А. Р. Теперь, когда старки начали отделяться, все стало предельно ясно. Я вижу, как люди погибают, неспособные к самостоятельному существованию. А те, чьи старки еще не отделились, живут в постоянном страхе, ожидая этого неизбежного события. А событие это — неотвратимо.
С каждым днем Старков отделяется все больше и больше. Число погибших после отделения приблизилось уже к трем миллиардам.
Я тоже живу в постоянном страхе. Я знаю, что мне осталось ждать совсем недолго. Впрочем, не только мне, но и всему человечеству. И мне очень обидно.
Нет, не потому, что я умру. И не потому, что умрет все человечество. Абсолютно не поэтому.
Мне обидно потому, что я знаю — мой старк отделится до того, как космические корабли тех, кто их создал, приземлятся на эту планету, и я не смогу всадить пулю хотя бы в одного из них.
Владимир ЦАРИЦИН
ФЕНОМЕН
История эта произошла в те, уже ставшие далекими — а для молодежи дремучими, — времена, когда болгарские сигареты с фильтром были вышкой, а кооперативы уже стали возникать, но пока еще нерешительно. Люди (подавляющее их большинство) работали на госпредприях, были проще, и не только деньги являлись основным в их жизни. То, что произошло тогда, двадцать лет назад, теперь казалось Виктору Ивановичу Понеделкину сном. Он теперь даже сомневался, что все было именно так. Может... ну, придумал он это, что ли? Придумал и поверил...
Витя Понеделкин — для близких друзей и кое-кого из коллег Понедельник — работал в КБ. Институт был от дома недалеко, минут пятнадцать ходьбы быстрым шагом. Сначала через дворы, потом через улицу Вересаева, дальше надо было сквер по диагонали пересечь, и вот он — родной проектный институт, а на втором этаже — КБ. В конструкторском бюро Понеделкин и другие сотрудники ничего такого не конструировали, хоть и назывались конструкторами. А занимались они расчетами технологических цепочек по добыче нерудных материалов и намыву средствами гидромеханизации площадей под новые строительные площадки. Рассчитывали длины плавбухт и пульпопроводов, определяли, сколько земснарядов надо поставить и какой производительности, вычерчивали гидравлические кривые, находили пресловутые точки кавитации и решали, что нужно сделать, чтобы трубы не приходилось менять раньше положенного по СНиП времени. И т. д. и т. п. Работу свою Витя знал и любил.
В то июльское утро (день обещал быть жарким) он, как всегда, вышел без двадцати восемь. Сегодня Витя был слегка задумчив, так как ему не давали покоя поиски решения одной интересной задачки. Задача эта к сути повествования отношения не имеет, а потому и рассказывать о ней нечего. Она была связана с его работой, если коротко. Миновав хитросплетение серых панельных «хрущевок» и их кирпичных братьев и дальних родственников — девятиэтажных свечек, Понеделкин вышел к улице Вересаева и шагнул на проезжую часть хотя и в положенном для перехода месте, но беспечно, не посмотрев на сигнал светофора. Именно в этот момент он подошел к решению своей задачи, а потому мысли его были далеки от правил дорожного движения и проблемы антагонизма пешеходов и водителей.
Громкий сигнал автомобиля раздался неожиданно,
— Ты что делаешь, козел?!! Мозги вышибу! — Голос у шофера был молодой, срывающийся.
Шаг. Еще один. Сейчас!
Удара снова не последовало. Наверное, вид у Понеделкина был очень испуганный и жалкий. Такому и вдарить-то — удовольствия не получишь никакого.
— Козел! — услышал Витя уже чуть дальше и чуть тише и понял, что парень уходит, а мордобитие отменяется. Он не успел обрадоваться, вернее, ему нечем было радоваться — душа сидела в пятках, у самых стелек, мелко там дрожала и возвращаться на свое штатное место не хотела. Снова хлопнула дверца машины, прозвучал характерный скрежет стартера, шум заведшегося мотора, и «зилок» уехал.
Потом к Вите Понеделкину подошли какие-то люди, взяли его под локти, увели с дороги и усадили на лавочку.
Минут десять Витя сидел без движения, приходя в себя. Потом с опаской и недоверием огляделся. Люди, что посадили его на лавочку-диван, давно ушли, а «зилок», под колеса которого он едва не угодил, был, наверное, уже в полутора десятках километров от перехода, едва не ставшего местом ДТП со смертельным исходом.
Понеделкин сидел на лавочке и опаздывал на работу.
Он прислушался к себе и понял, что сердце по-прежнему бешено колотится, а конечности трясутся, но душа уже отлепилась от стелек и медленно ползет вверх. А в голове было пусто или, по крайней мере, не густо, как на улицах во время телевизионного показа «Семнадцати мгновений весны» или хоккейного турнира на приз газеты «Известия». Нет, мысли какие-то были, но вроде как не его. Чужие какие-то — неясные, разрозненные. Мысли о чем-то и ни о чем. Витя попробовал сосредоточиться и вспомнить задачу, которую он решал перед тем, как шагнул с тротуара на мостовую. Не вспомнил. Посидел еще немножко, встал и, выждав, когда загорится зеленый разрешающий, осторожно пересек улицу. Через сквер он шел медленно. А куда теперь торопиться? На планерку-пятиминутку он уже опоздал. Сейчас надо совершенно успокоиться и настроить себя на работу. Пока Понеделкин брел по скверу, успокоился. Руки и ноги дрожать перестали, сердце стало биться ровно. Шаг ускорился, а когда Понеделкин увидел впереди шедшую ему навстречу симпатичную длинноногую блондинку, то шаг его и вовсе стал легким и пружинистым, как у спортсмена-олимпийца. Он рефлекторно поправил галстук и выпятил грудь.