Жорж Сименон – Мой друг Мегрэ (страница 34)
Гюре никак не мог решиться. Но он не отходил от своего собеседника. Казалось, он боялся, что тот уйдет, и торопливо добавил:
— Может быть, она немного неврастенична, а?
— Я не осматривал ее с этой точки зрения. У вас были приступы малярии?
— У меня были. У нее нет.
— Вы с этим покончите, если примете кое-какие меры во Франции. Ваш врач, конечно, вылечит вас, потому что за последние годы с малярией научились бороться.
— Я знаю.
Он все не уходил. Какая мысль, какой страх прятался за его упрямым лбом? Донадьё на мгновение подумал, не хочет ли Гюре признаться в том, что у него другая, скрытая болезнь, но он не обнаружил соответствующих симптомов у ребенка.
Арабы отплывали от корабля. Новые пассажиры бродили по палубе, занимали на ней места.
— Сегодня утром моя жена ничего вам не сказала?
— Ничего особенного. Она устала. Ее тревожит ваша нервозность.
На губах у Гюре мелькнула улыбка, полная отчаяния.
— А!..
— Я знаю, что в жаркой каюте вас тошнит. Конечно, на палубе вы лучше переносите качку…
Гюре понимал. На мгновение его взгляд встретился со взглядом доктора, и, быть может, он уже был готов довериться своему собеседнику.
— Иногда какое-нибудь приветливое слово или жест могут поправить многое, — продолжал Донадьё, который не хотел упустить возможность помочь этим молодым людям. — Простите, что я говорю вам это. Когда вы сойдете с парохода, достаточно будет совсем немного…
Немного чего? Он не находил подходящего слова. Он чуть не сказал «нежности», но выразиться так показалось ему неуместным в окружающей их обстановке. Как и мадам Гюре сегодня утром, ее муж опустил голову, и Донадьё был уверен, что глаза у него влажные.
Но только он был более нервный, чем его жена. Не в силах бороться с охватившим его волнением, он вцепился пальцами в пуговицу своего белого пиджака и чуть не оборвал ее.
— Благодарю вас, доктор!
На этот раз он отошел, и врач мог продолжать свой путь, пока выбирали якорь. Судно, выходя в открытое море, так накренилось, что пассажирам пришлось держаться за перила. В баре со стола соскользнули две рюмки и разбились.
Лашо был там, сидел один, недалеко от нескольких новых пассажиров и группы офицеров.
Он вдруг заговорил, как будто обращаясь к самому себе, заговорил язвительно, с горечью, проверяя, слушают ли его. Все знали, кто он такой; сорок лет, проведенных им в Африке, его состояние, даже его место за столом капитана в ресторане — все это создавало ему авторитет.
— Губернатор оказался хитрее или осведомленнее нас! За ним были забронированы две каюты, его багаж был уже на конце мола. И все-таки он не сел на пароход!
Говоря это, Лашо испытывал явное удовлетворение, еще усилившееся от того, что довольно молодая женщина, с которой он еще не был знаком, проявила тревогу.
— Я уж думаю, не предупредила ли его сама пароходная компания. Но для нас это судно достаточно хорошо в таком виде, как оно есть, с пробоиной в киле, с пресной водой в ограниченном количестве и с поврежденным винтом. Вы только послушайте. По звуку можно прекрасно узнать, что винт вращается неправильно.
Все устали. Стоянка всем испортила настроение — из-за беспрерывной качки, шума подъемных кранов, которые работали не переставая, запаха негров и арабов, наводнивших корабль, их криков, их суеты, наконец из-за жары, тяжелыми потоками наплывавшей с земли.
Лед в стаканах таял быстрее обычного, и через несколько минут напитки становились тошнотворно теплыми.
В баре сидел Гренье, лесоруб из Либревиля, который затеял игру в покер. Он не был ни государственным чиновником, ни служащим пароходной компании, поэтому он мог говорить свободно.
— Вы думаете, нам что-нибудь угрожает? — спросил он у Лашо.
— Конечно! Если мы попадем в бурю, здесь ли или в Гасконском заливе, то я не представляю, как они с ней справятся.
— В таком случае я выхожу в Дакаре и пересаживаюсь на итальянское судно. Каждую неделю оттуда отходит пароход на Марсель.
Молодая женщина ухватилась за руку своего мужа и не сводила глаз с Лашо и лесоруба. У нее были большие невинные и испуганные глаза.
— Держу пари на что угодно, что насосы будут работать весь день. На стоянке они не посмели запустить их в ход, потому что это слишком заметно, а они не хотят пугать пассажиров. Я помню один случай десять лет назад…
Его стали слушать еще внимательнее.
— Мы целый месяц дрейфовали в море, пока нас не заметило одно немецкое судно. На борту не было китайцев, а были негры, и от нас скрывали, что те, которые умирали, болели желтой лихорадкой.
Говоря это, Лашо смотрел на Донадьё, который только что сел за столик и заказал рюмку виски.
— Держу еще одно пари! Прежде чем мы придем в Дакар, умрут еще не менее двух аннамитов, а нам будут рассказывать, что они умерли от дизентерии.
Гюре слушал, опершись на одну из колонн террасы; под глазами у него были синие круги. Его взгляд встретился со взглядом доктора; он отвернулся.
Когда уже оделся к обеду, Донадьё встретил помощника по пассажирской части, который выходил из каюты капитана.
— Нужно развлекать пассажиров, — объявил тот. — Завтра начнем игру в лошадки со взаимным пари.
Потом что-то поразило его в манере держаться или в лице доктора.
— Вы себя плохо чувствуете? — спросил Невиль.
— Не знаю… Может быть…
Все было, как обычно, но что-то, видимо, произвело на доктора впечатление, а может быть, даже и нет, просто это было неясное, неприятное чувство без какой-либо определенной причины. Обед прошел мрачно. Пассажиры, плохо переносившие качку, уходили из-за столиков один за другим, и в баре партия в покер прерывалась разговорами вполголоса.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Дошло до того, что Донадьё иногда приходилось краснеть за свои мысли. Гюре занимал его все больше и больше, и это не было простым любопытством.
Чувства доктора были более сложны и напоминали ему неразрешимые вопросы, которые поразили когда-то его детский ум.
И в самом деле, в лицее в течение целого года он размышлял о тайне судеб.
Человек свободен в своих поступках, утверждал преподаватель богословия, но тут же добавлял:
— С самого начала существования мира бог знал, что произойдет в последующие времена, включая поведение и поступки самого жалкого животного.
Юный Донадьё не понимал, каким образом человек может быть свободен, если все, что произойдет с ним в жизни, предрешено заранее.
Теперь он снова думал об этом в связи с Гюре. Это была почти та же проблема. С тех пор как доктор встретил его, он «чувствовал», что молодому человеку угрожает какая-то катастрофа, что в определенный момент она обрушится на него почти с математической точностью.
И он наблюдал за жизнью Гюре, он подстерегал его и в конце концов начал терять терпение. Никакой катастрофы не происходило, несмотря на то что атмосфера с каждым днем становилась все тяжелее и тоскливее.
В доказательство того, что Донадьё не ошибался, что он не был увлечен своим воображением, большинство людей на борту вели себя так, как будто приближалось какое-то несчастье.
Нервы животных напрягаются за несколько часов перед бурей, и вся природа приходит в тревожное состояние.
И эта тревога чувствовалась в незначительных жестах, в поведении людей, которое, впрочем, можно было счесть и нормальным.
Так например, утром, когда мадам Гюре прогуливалась по палубе, появился силуэт Бассо, одетого в свою неизменную шинель цвета хаки. Они встретились возле бортовой стенки. Глаза сумасшедшего смеялись, и вместо того чтобы произносить вереницу бессвязных слов, он сказал:
— Здравствуй, сестрица!
Она испугалась. Однако тут же осмелела, а он облокотился возле нее на фальшборт и стал говорить ей что-то, чего Донадьё не мог расслышать.
В этом не было ничего особенного. Происшествие как нельзя более обычное, однако же продолжение его подчеркнуло тревожную атмосферу на пароходе. В самом деле, на прогулочной палубе появилась мадам Бассо, бросилась к двум собеседникам и, схватив своего мужа за руку, потащила его за собой. Это было так неожиданно, так грубо, что мадам Гюре оторопела и стала искать глазами доктора, чтобы тот успокоил ее.
— Что я ему сделала? — спросила она.
— Ничего. Не беспокойтесь. Пассажиры все очень нервные.
Сам он ждал, что произойдет какой-то взрыв. Впрочем, утро было спокойное. Качка не очень мешала пассажирам, и женщины в белых платьях играли в мяч, бросая его с одного конца палубы на другой. Около одиннадцати часов два матроса начали подготовлять игру в лошадок, которая была назначена на послеполуденные часы, и пассажиры развлекались тем, что следили за их работой.
В одном углу возле бара они устроили будку с окошечком для кассира и написали на ней «В з а и м н о е п а р и». На палубе мелом начертили ипподром, разделенный на квадраты с номерами.
Дети особенно интересовались лошадками из папье-маше; они хотели бы поиграть с ними, но эти лошадки были предназначены для взрослых.
Единственный инцидент произошел из-за сумасшедшего. Он смотрел, как играют дети. Мадам Дассонвиль позвала гувернантку своей дочери и громко сказала: