Жорж Сименон – Мой друг Мегрэ (страница 35)

— Пока этот человек здесь, я не хочу, чтобы моя дочь оставалась на палубе.

Другие матери, которые до этих пор еще не были встревожены, сошлись вместе: очевидно, теперь они заволновались. Бассо не подозревал, что оказался в центре внимания, и бродил среди детей, разговаривая сам с собой.

Все поняли, в чем дело, когда увидели, что одна из женщин направилась к командному мостику. Несколько минут спустя в баре уже утверждали:

— Сумасшедший сказал, что, если дети не перестанут шуметь, он выбросит их за борт.

Была ли это правда или нет? Донадьё не мог ответить с уверенностью. Во всяком случае, капитан спустился, подошел к Бассо, который угадал, что над ним нависла какая-то угроза, потому что отступил на несколько шагов. Капитан взял его под руку и увел.

Тем дело и кончилось.

— Его заперли в каюте, — заявил кто-то в час аперитива.

Появилась мадам Бассо, очень возбужденная, села за столик офицеров, и все услышали, как она говорила:

— Я больше не могу! Надо принять какие-то меры, иначе я от него отказываюсь. Если что-нибудь случится, я тут ни при чем!

— Он злой?

— Со мной да. Сейчас он упрекал меня, что я позвала капитана: он думает, что все это произошло из-за меня.

Лашо, лицо которого лоснилось от пота, продавливал своей массой плетеный стул и, казалось, со злорадством вдыхал атмосферу всеобщей тревоги.

Но Гюре был совершенно спокоен. Он не смотрел на доктора и выпил только одну рюмку аперитива.

В четыре часа начались бега; они во многом подражали организации настоящих бегов, в особенности пари.

Сначала «лошадей» продавали с аукциона. Так как доход от бегов шел в пользу благотворительного общества, опекающего сирот моряков, то все смотрели на Лашо в надежде, что он поднимет цены, но он удовольствовался тем, что купил за сто франков первую «лошадку», и один только Гренье, лесоруб, с азартом участвовал в аукционе.

Когда «лошадей» расставили по местам, открылось окошечко, где принимали ставки, и Донадьё заметил, что Гюре благоразумно поставил только десять франков.

Взрослые, стоя вокруг площадки, обрисованной мелом, отталкивали детей, которые проскальзывали между ними, чтобы посмотреть на игру.

Помощник капитана поручил мадам Дассонвиль бросить кости, и по тому, как она выступила вперед, стало ясно, что они договорились заранее. Впрочем, она была самая элегантная из дам и держалась непринужденнее других.

Каждый бросок костей соответствовал продвижению лошадки, и скоро картонные рысаки рассеялись вдоль беговой дорожки.

Впервые все пассажиры оказались таким образом вместе. Люди, которые прежде никогда не беседовали друг с другом, теперь вступали в разговоры. Капитан тоже показался на палубе и в течение нескольких минут смотрел на игру.

В то время как касса выплачивала выигрыши по первому заезду, доктор заметил, что Гюре разговаривает с мадам Дассонвиль. Это было довольно неожиданно, тем более, что держался он весело и свободно. Помощник капитана был очень занят. Донадьё следил глазами за этой парой и увидел, что они сели за столик, чтобы что-нибудь выпить.

Это был почти что вызов предчувствиям Донадьё. Сейчас он увидел Гюре совсем не похожим на того нервного молодого человека, каким он был до этого. Судя по взрывам смеха мадам Дассонвиль, можно было предположить, что он говорил что-то остроумное.

Обычно черты его лица были напряжены, и это придавало ему страдальческий вид, а сейчас он казался раскованным и счастливым.

Угадал ли он мысли наблюдавшего за ним доктора? Какая-то тень пробежала по его лицу, но мгновение спустя он опять стал юношески оживленным.

В общем, он был недурен собой. Его можно было даже назвать красивым; что-то детское и нежное сквозило в его взгляде, в выражении губ, в его манере наклонять голову. Мадам Дассонвиль заметила все это, и Донадьё был уверен, что их мнения совпали.

«Вот теперь он начнет делать глупости, — подумал Донадьё. — Чтобы поразить ее, он будет ставить большие суммы, купит лошадь второго заезда, будет угощать всех шампанским». Потому что лесоруб, конюшня которого выиграла, угощал шампанским группу офицеров, и этот пример мог стать заразительным. Атмосфера на теплоходе разрядилась. Никто уже не думал о крене. Полотняные тенты давали тень, и температура была сносная.

— Капитан просит вас сейчас зайти к нему.

Донадьё взошел на мостик. Капитан сидел там вдвоем с мадам Бассо, отсутствия которой на палубе доктор не заметил. Она вытирала глаза, грудь ее учащенно поднималась. Капитан, сидевший за своим письменным столом, был озабочен.

— Теперь уже невозможно поступить иначе, — сказал он, не глядя на доктора. — Мадам сама требует, чтобы эти меры были приняты. Через одну-две стоянки у нас будет двадцать детей на палубе, и я не могу взять на себя такую тяжелую ответственность.

Донадьё понял, но не проронил ни слова.

— Воспользуйтесь же тем, что пассажиры собрались на палубе и отведите доктора Бассо в каюту. — Он не посмел сказать «в камеру…»

А мадам Бассо все вытирала слезы со своих полных и свежих щек.

— Возьмите трех или четырех матросов, так будет надежнее.

— Мадам пойдет со мной? — спросил Донадьё.

Она энергично покачала головой в знак отрицания, и доктор, поклонившись, медленно спустился, увидел издали вновь начавшиеся бега лошадок… Покрасневшее солнце уже было низко у горизонта, и на переднем полубаке китайцы лежали вповалку в блаженном состоянии эйфории.

Донадьё позвал Матиаса и двух матросов. Перед ними стояла довольно деликатная задача, потому что камера со стенами, обитыми матрацами, находилась на самом носу, между машинным отделением и трюмом аннамитов. Чтобы добраться туда, нужно было пройти через полубак, через толпу желтокожих, спуститься по крутому трапу, потом по железной лестнице.

Все четверо, стоя в коридоре первого класса, нерешительно смотрели друг на друга. Один из матросов на всякий случай развязал веревку, которой был подпоясан, и держал ее в руке.

По всей длине коридора жужжали вентиляторы. Издали на эту сцену смотрела горничная, а также метрдотель, который уже начал спускаться по лестнице, ведущей в ресторан.

Донадьё постучался в каюту, повернул ключ, приоткрыл дверь и увидел доктора Бассо, который прильнул лицом к залитому солнцем иллюминатору.

С этого момента он почувствовал уверенность в том, что его коллега не до такой степени сошел с ума, как это утверждали многие. Донадьё не успел сказать ни одного слова, не успел даже подойти к больному. Может быть, Бассо уже давно ожидал того, что должно было произойти?

Когда он увидел вошедших к нему людей, лицо его выразило ужас, потом бешенство, и он бросился вперед, без крика, издав только какой-то хрип.

Он нырнул между двумя матросами, каждый из которых схватил его за руку, в то время как Матиас не знал, что ему делать.

Донадьё вытирал лоб платком. Он видел, как тело Бассо отчаянно отбивается, услышал треск, означавший, что шинель цвета хаки порвалась.

В коридоре открылась одна из дверей. То была дверь каюты номер семь. Мадам Гюре, встревоженная шумом, присутствовала при этой сцене.

— Давайте быстрее! — вздохнул Донадьё, отвернувшись.

Матросы скрутили руки Бассо и молча, посоветовавшись друг с другом взглядами, неожиданно приподняли его и понесли, хотя он гневно отбивался ногами. Удивленная горничная убежала с дороги. G палубы послышался колокольчик кассы ставок «Взаимного пари».

Оставалось пройти полубак, где ни один китаец даже не пошевельнулся. Но триста пар раскосых глаз следили за беспорядочно движущейся группой, пока она не дошла до следующего люка. Камера находилась возле уборных. Внизу в страшной тесноте жили сотни человеческих существ, и там царила такая духота, что, наклонившись над трапом, доктор невольно отпрянул.

Донадьё шел последним. Он слышал удары в железную переборку. Это означало, что Бассо все еще отбивался. Но ничего не было видно: они спускались вереницей. Матиаса пропустили вперед, и он открыл дверь камеры.

— Надеть ему смирительную рубашку?

Донадьё, не в силах вымолвить ни слова, отрицательно качнул головой, глядя в сторону. Он знал эту камеру. Это была каюта шириной в полтора метра и длиною в два. Узкий иллюминатор находился на уровне воды, так что открыть его можно было только в редкие дни мертвого штиля. Из-за близости машинного отделения, из-за стен, обитых матрацами, температура в камере была невыносимая.

Стоя в коридоре, врач услышал шепот, потом стук закрываемой двери, и наконец воцарилась полная тишина.

Оба матроса смотрели на него так, словно ожидали новых приказаний или похвалы, но Донадьё только сделал им знак, что они могут считать себя свободными. Матиас вытирал с лица пот, волосы его прилипли к вискам.

— Он подохнет, — объявил Матиас. — Кто будет носить ему еду?

— Ты.

Матиас поколебался. Уже не в первый раз кого-нибудь запирали в карцер, и почти всегда, когда потом открывали дверь, узник оказывался буйно помешанным.

— Пойдем!

У Донадьё не хватило духа вернуться к себе в каюту и написать рапорт. Когда он вылез на палубу третьего класса и оказался среди аннамитов, он заметил мадам Бассо в обществе помощника капитана на краю капитанского мостика, откуда она видела, как несли ее отбивающегося мужа.

— Сделано! — кивком сообщил он им.

И доктор вышел на прогулочную палубу к концу последнего забега. Первый, кого он заметил в толпе, был Жак Гюре. Он сиял. Он ждал своей очереди у кассы, и каждый заговаривал с ним, весело глядя на него, потому что он только что выиграл около двух тысяч франков.