Жорж Минуа – Филипп Красивый (страница 162)

Конечно, каждый из этих эпизодов носит анекдотический характер. Но количество анекдотов, говорящих об одном и том же, равносильно фактической уверенности — Филипп Красивый был человеком молчаливым, скупым на слова и время. Но если он говорил очень мало и лаконично, то что это означало? Являлось ли это признаком глупости? Некомпетентности? Незаинтересованности? Или это намеренная позиция человека с очень сильным чувством королевского достоинства, который ведет себя так, чтобы произвести впечатление на своих собеседников и вызвать их уважение? Если, как сказал Шекспир, "краткость — душа остроумия", то Филипп IV обладал большим остроумием.

Третий неопровержимый факт заключается в том, что этот красивый, молчаливый король был чрезмерно набожен. И это тоже признается современниками единодушно. Внушительный список его пожертвований не является чем-то необычным, это было характерно для большинства французских королей, но частота его паломничеств действительно необычна. Некоторые святыни находились недалеко от его охотничьих угодий, например, Нотр-Дам де Шартр, где он побывал восемь раз, или от мест его пребывания, например, Нотр-Дам де Булонь, где он побывал семь раз. Но он не ленился совершать короткие визиты в места находящиеся довольно далеко, как в 1307 и 1310 годах в Мон-Сен-Мишель. Все, кто знал его, отмечали его набожность, одержимость моральной чистотой, культом реликвий, страстью к святости его деда. Его вера, несомненно, была глубокой, и его легко шокировали непочтительные высказывания о религии: легко понять, почему он был возмущен излишествами в выражениях, приписываемых Бонифацию VIII. К концу жизни он вел строгую, даже аскетическую жизнь, и в нем все больше проявлялась тенденция к пуританскому фанатизму, подтвержденная его духовниками. В этом человеке было что-то от Робеспьера, апостола определенной формы диктатуры добродетели. Можно ли из этого сделать вывод, что это сопровождалось определенной доверчивостью, даже наивностью, благодаря которой он легко поддавался влиянию? Вот что говорит об этом монах Ив де Сен-Дени: "Этот король был очень красив, достаточно начитан, приятен внешне, очень честного нрава, скромен, мягок, даже слишком мягок, точен в богослужении. Он избегал неприятных разговоров. Он практиковал пост, носил власяницу и вериги, по совету своего духовника. Простой и доброжелательный, он верил, что все люди движимы прекрасными намерениями; это сделало его слишком доверчивым, и его советники часто злоупотребляли этим". Другой монах из Сен-Дени, Вильгельм Шотландский, был согласен с этим. "Король, —  пишет он, — отличался мягкостью и скромностью, с ужасом избегал дурных разговоров, был точен в богослужениях, соблюдал предписанные Церковью посты, укрощал свою плоть с помощью власяницы". По его словам, это был простой, благочестивый и доброжелательный король, но строгий и слишком доверчивый к своим советникам.

На этом факты заканчиваются и начинаются предположения. Король очень красив, очень тих и очень набожен. Но этого недостаточно, чтобы назвать его великим королем.

Менталитет охотника 

Поэтому давайте попробуем дать некоторые более тонкие дополнения. Филипп Красивый был относительно культурным государем. Мы знаем, что он читал Du Gouvernement des princes (О правлении государей ), написанное для него Эгидием Римским; что он попросил Жана де Мена перевести La Consolation de la philosophie (Утешение философии) Боэция, работу, которая была очень популярна в то время и которую он также читал, а также Miroir historiale (Зерцало историческое) Винсента из Бове, подаренное ему Гийомом Парижским. Эта работа была тем более дорога ему, что она была заказана Людовиком Святым. Это универсальная хроника, из которой Филипп IV черпал знания по истории, но также и моральные уроки. Урок истории, по мнению Винсента из Бове, заключался в том, что король, в частности, обязан наилучшим образом использовать отпущенное ему время на правление, чтобы привести народ к спасению. Он должен следить за тем, чтобы греховность была устранена из царства: "Приложите все усилия, чтобы грехи были удалены из вашей земли: мерзкие клятвы, телесные грехи, игры в кости, таверны и другие грехи". Филипп Красивый, овладевший латинским языком, вероятно, читал и другие произведения, или ему их читали. Его окружали ученые священники, в частности доминиканцы и францисканцы, такие как Гийом Парижский, который выступал в качестве воспитателя его детей, или Дюран Шампанский, духовник королевы и автор Speculum dominarum (Зерцало дам). Частые встречи с этими людьми способствовали развитию культуры достойного уровня.

Конечно, Филипп предпочитал охоту чтению. Его уже достаточно упрекали за это. Эта страсть, присущая человеку, переполненному энергией, являлась одновременно досугом, испытанием и убежищем, приспособленным к характеру, одаренному физической силой, упрямому, который преследует свои политические и религиозные цели, как преследуют врага, вплоть до уничтожения. Один из ключей к характеру Филипа Красивого — это менталитет охотника, который подразумевает метод, подготовку, чутье, неустанное преследование, без передышки и остановки. Филипп IV охотился на тамплиеров, как на диких кабанов. Для него охота — это не пустая трата времени, а школа жизни. Ему не нравилась война, исход которой был слишком неопределенным: проигранное за несколько часов сражение могло разрушить годы дипломатических усилий, как показал Кортрейк. Он не был лишен храбрости, но лично участвовал в сражении только один раз, при Монс-ан-Певеле. Если этого требовала честь, он готов был это сделать, но в полевых условиях он был более искусен в стратегическом отступлении, чем в безрассудном наступлении. Филипп Красивый — это методичный и вдумчивый ум, который хотел контролировать ситуацию, чтобы действовать наверняка. Отсюда длительная подготовка, многочисленные консультации, предшествующие акции. На войне слишком много параметров, которые невозможно контролировать; на охоте, наоборот, олень и кабан — это добыча, которая, если все было хорошо подготовлено, не могла уйти от охотника. В этом короле сидел хищник, он был предвосхищением "вселенского паука", которым станет Людовик XI.

Это объясняет его отказ принимать решения в одиночку, необходимость советоваться с советниками и просить их тщательно подготовить его дела. Странно, что его упрекали за такой образ действий, и что это было истолковано как признак робкого человека. Напротив, в его решениях и их реализации присутствует непреклонная решимость. Во всех великих начинаниях царствования проявляется смелость, отличающая его от большинства государей того времени, но смелость холодная, расчетливая, взвешенная: он осмелился бросить вызов Эдуарду I, Бонифацию VIII, ордену тамплиеров.

Но что, если эта дерзость в делах принадлежала не ему, а Флоту, Ногаре и Мариньи? Что, если он только следовал советам, а не командовал? Многие верили в это, даже в его собственное время, например, Пьер Дюбуа, заядлый раздатчик советов, который в 1305–1307 годах писал в книге De Recuperatione Terrae Sanctae (Восстановление Святой Земли), что король позволил слишком сильно влияния на себя своим советникам, и что он должен взять дело в свои руки: "Король-суверен […], доверивший свою персону и свое управление своим советникам, — говорил он, — потерял свою власть над дворянами, и он должен непременно попытаться приструнить своих вассалов".

В действительности, эти жалобы вызваны недовольством тех, кто их высказывает, и прибегает к известному вымыслу, что если дела идут плохо, то это потому, что королю дают плохие советы. И поскольку в эти трудные времена многое идет не так, как хотелось бы, это происходит потому, что Филиппу дают плохие советы, что он позволяет руководить собой злонамеренным людям, которые пользуются его слабостью, чтобы проводить свою личную политику. Более того, именно они выступают на собраниях вместо молчащего короля.

Такое представление ситуации не выдерживает критики. Термин "фавориты короля" очень неточен: Флот, Айселин, Ногаре, Плезиан и Мариньи — это главные советники, а не близкие друзья. Они ни в коем случае не являлись людьми, которые были выдвинуты на первый план по прихоти государя. За их плечами была карьера, в ходе которой они доказали свою компетентность, и если король полностью доверился им, вплоть до того, что позволил Флоту или Мариньи отправиться в поездку с государственной печатью, то только потому, что увидел в них способных людей, которым доверял и которые полностью разделяли его взгляды. Тот факт, что никто из них не попал в опалу, очень важен, поскольку все они одновременно находились на службе у короля: Ногаре возвысился, когда Флот был в зените, а Мариньи возвысился в период Ногаре. Но эти люди совсем не боролись между собой и не топили друг друга. Даже если у Ногаре и Мариньи были разные взгляды, они оба сохраняют свои позиции при дворе, потому что не они были главными в государстве. Король использовал их разнообразные таланты, поручал им разные миссии, и именно он в конечном итоге принимал решения, подобно тому, как Людовик XIV будет держать при себе одновременно Кольбера и Лувуа. Тот факт, что вокруг короля были советники с разными, даже несовпадающими взглядами, является доказательством того, что над ними был верховный арбитр. Более того, кто может представить, что эти советники могли начать такие масштабные и рискованные начинания, как дела Фландрии, Бонифация, евреев или тамплиеров? Это слишком важные инициативы, чтобы их могли начать подчиненные: это могла сделать только верховная власть. И когда нужно было принять решение, это делал король. Так, когда в конце правления, в 1314 году, Филипп Красивый принял решение о немедленной казни Жака де Моле и Жоффруа де Шарне, это решение, конечно же, принял не Ногаре, как ошибочно написал Жан Фавье, по той уважительной причине, что он был мертв уже более года. Нет, решение принимал король, и для этого ему не требовалось много слов, что было дополнительным признаком его власти.