Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 98)
Приезд в Эванстон был просто дружеским визитом. Никаких выступлений или интервью у меня здесь не было. Дэвид Журавский и его жена Дорис были нашими с Ритой ровесниками, но поженились на три или четыре года раньше. Их взрослые дети, сын и дочь, только недавно покинули родительский дом и начали самостоятельную жизнь. Сын, чью комнату отвели мне, стал репортером местной газеты. Дэвид повел меня на экскурсию в университет на кафедру истории. Он читал здесь курс по истории России и СССР, а также по истории Византийской империи. У него была большая коллекция слайдов с фотографиями картин российских художников и образцов российской и советской архитектуры. Вечером Журавские устроили прием, пригласив около двадцати сотрудников кафедры истории и двух профессоров-лингвистов, специалистов по славянским языкам. Еще позже, перед сном, мы с Дэвидом и его собачкой вышли на прогулку на берег озера Мичиган. Там не было ни пляжей, ни рыболовных судов, берег был пустынен. Журавский объяснил мне, что это гигантское озеро (больше 50 000 кв. км) сильно загрязнено промышленными отходами и рыбу в нем давно не ловят.
Утром на следующий день Дэвид и Дорис повезли меня на экскурсию в Чикаго, чтобы показать некоторые районы города. Именно здесь в 1974 году было закончено строительство самого высокого в мире здания Sears Tower, имевшего 110 этажей. После этого они помогли мне купить на вокзале билет на экспресс в Бостон. Я опять предпочел одноместное купе.
В четверг 25 апреля мне предстояло выступить с лекцией о советской науке в одном из колледжей Гарвардского университета, кампус которого расположен в Кембридже, небольшом городке возле Бостона. На следующий день, в пятницу, был запланирован мой доклад о молекулярных аспектах старения в Школе медицины Бостонского университета. Первая лекция была практически повторением в более академической версии той, что я прочел в Альбионе. Но в Гарварде она не была общеуниверситетской, и моя аудитория состояла не столько из студентов, сколько из специалистов. В Гарвардском университете был большой центр по изучению России и СССР и всех славянских стран Восточной и Южной Европы. Наиболее известный специалист в этой области Ричард Пайпс (Richard Pipes), директор Института по изучению России, представил меня аудитории. В 1939 году шестнадцатилетним юношей Пайпс бежал с семьей в Италию из Польши после ее оккупации немецкой армией. Из Италии в 1940 году переехал в США. Он был автором нескольких книг по истории России. Я с ним не был знаком и никогда не переписывался. Меня пригласил в Гарвардский университет профессор Пол Доти (Paul Doty), известный биохимик, изучавший ДНК и другие макромолекулы. Я познакомился с ним еще на Биохимическом конгрессе в Москве в 1961 году. Доти был очень активен и в изучении проблем разоружения и занимал пост советника президента США по проблемам национальной безопасности. В Гарварде он кроме кафедры биохимии возглавлял Центр по международным проблемам. Однако 19 апреля Доти улетел на срочную конференцию в Москву, в которой принимали участие и несколько американских сенаторов. Его письмо от 2 апреля об этой поездке я получил еще в Лондоне. Именно поэтому я оказался под опекой Ричарда Пайпса, человека противоположных Доти взглядов, противника всякой разрядки и советника сенатора Генри Джексона. Пайпс к тому же был явным русофобом, он считал, что менталитет русских сформировался в период монгольского ига и коренным образом отличается от менталитета народов остальной Европы. Русские, по его теориям, искренне предпочитают авторитарную систему и склонны к захватнической, агрессивной политике. Их следует относить к азиатам.
В Бостон для доклада по молекулярным аспектам старения меня пригласил коллега-геронтолог, профессор Марот Сайнекс (Marott Sinex), директор отдела биохимии Медицинской школы. Он также изучал возрастные изменения белков, главным образом волокнистых, типа коллагена.
В субботу 27 апреля я отдыхал и осматривал Кембридж и кампус Гарвардского университета. По улицам во всех направлениях бегали студенты – в США все увлекались бегом трусцой на длинные дистанции. Именно в 1974 году телевизионные программы Джеймса Фикса (James Fixx), пропагандировавшие бег трусцой как средство продления жизни, приобрели максимальную популярность. Стали бегать и стар и млад, в Нью-Йорке – по Центральному парку, в Бостоне и Кембридже – по улицам и бульварам. Самому Фиксу было в 1974 году лишь 42 года, и его убеждение, что многочасовый бег каждый день продлевает ему жизнь, не имело никаких доказательств. Но американцам доказательства не были нужны, они свято верили телевизионной рекламе. (Дж. Фикс умер в 1984 году в возрасте 52 лет от инфаркта во время своего ежедневного многомильного забега. Вскрытие показало наличие массивного атеросклероза во всех сердечных артериях, гипертрофию сердечной мышцы и множество других аномалий. Бег трусцой не является естественным для человека и не имеет для здоровья преимуществ перед ходьбой. В последующем оказалось, что бег трусцой часто ведет к разнообразным повреждениям коленных суставов.)
В воскресенье 28 апреля я выезжал из Бостона экспрессом в Балтимор в знаменитый Исследовательский центр геронтологии Национального института здоровья, приглашение из которого и послужило основным поводом для моей поездки в США. Доклад о кавказских долгожителях и о теории горных центров долгожительства я готовил в течение нескольких месяцев. Он был оформлен и как статья для публикации в
В Бостоне я наконец купил фотоаппарат для Димы и запас пленок и теперь мог снимать все интересное во время путешествия и фотографировать своих американских друзей.
Глава 25
Геронтологический центр в Балтиморе
Из Бостона в Балтимор дневной поезд шел около семи часов по железной дороге, возрожденной в 1971 году благодаря созданию государственной национальной корпорации «Амтрак». Необходимость в такой корпорации возникла в связи с упадком и банкротством многочисленных частных железнодорожных компаний, которые не выдерживали конкуренции с автомобилями и авиацией. Даже американская почта отказалась от почтовых вагонов. Правительство, однако, решило, что железные дороги, даже убыточные, являются стратегически важным средством коммуникации, и взяло железнодорожное сообщение под свой контроль, закупив большое количество локомотивов в Европе. В 1974 году нефтяной кризис и резко возросшие цены на бензин и дизельное топливо для автомобильного транспорта привели к увеличению пассажиро– и грузопотоков по железным дорогам. Железнодорожный транспорт снова становился рентабельным.
В Балтиморе, как я уже говорил, у меня была назначена на 29 апреля дискуссия-семинар в Исследовательском центре геронтологии по проблеме долгожителей Кавказа. Эта же тема, но в виде открытой лекции была объявлена в Бетесде, где расположен Национальный институт здравоохранения (National Institute of Health, или NIH), состоявший из нескольких больших национальных институтов (Институт рака, Институт сердца, Институт здоровья детей, Институт инфекционных болезней и другие, в 1974-м их было пятнадцать, в настоящее время около тридцати). Некоторые из этих институтов находились в других штатах. NIH был американским аналогом АМН СССР. Именно в 1974 году начал осуществляться проект преобразования балтиморского Геронтологического центра в Национальный институт по изучению старения (NIA), что означало создание новых отделов и лабораторий.
Я прибыл в Балтимор вечером в воскресенье 28 апреля и сразу поехал в забронированную для меня гостиницу. Из номера позвонил домой Натану Шоку, директору центра, и сообщил о благополучном прибытии. На следующий день утром за мной должна была приехать машина. Геронтологический центр находился за городом в комплексе медицинских учреждений и больниц города.
С Натаном Шоком я переписывался с 1956 года, как только начал читать первый, созданный незадолго до этого