Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 97)
С Патрицией Блейк я встретился в небольшом парке на Washington Park Square, в центре знаменитой Greenwich Village, где не строили небоскребов. Здесь были лишь не очень длинные и не всегда прямые улицы, имевшие названия, а не номера. Дома в большинстве своем классической европейской архитектуры, четырех– или пятиэтажные. Встречались и дома английского типа, рассчитанные на одну семью. Это был богемный, очень дорогой район, в котором жили знаменитые артисты, писатели, художники. Дом, где жила Блейк, выходил окнами на парк. Как объяснила мне Патриция, за порядком в «деревне» следила итальянская мафия. Здесь в 1974 году царил апартеид, чернокожих жителей не было. В итальянских ресторанах, которые доминировали на улицах, отходящих от площади, их не обслуживали. Все попытки ввести равноправие рас кончались провалом. В открытке домой я писал: «Патриша Блейк повела меня в ресторан – она сказала, что он очень хороший, т. к. принадлежит итальянской мафии…»
С Патрицией я познакомился в Лондоне еще в феврале 1973 года и активно переписывался. Это опять-таки было связано с проблемами Солженицына, над биографией которого Блейк работала с 1971 года. Патриция знала русский язык, два или три года она работала в Москве корреспондентом журнала
Мичиган, Иллинойс и Массачусетс
18 апреля, это был четверг, получив из обслуживания номеров свой отглаженный костюм, я приехал на метро, которое здесь называлось «подземкой», на Пенсильванский вокзал, занимавший весь квартал между Седьмой и Восьмой авеню и расположенный в основном под землей. Напротив вокзала на Восьмой авеню находилось большое красивое здание Центрального почтамта. Там я купил запас марок для открыток, писем и бандеролей и справочник почтовых правил и цен, а также отправил письма в Лондон.
Подземный вокзал был грандиозным сооружением с множеством залов и выходов к поездам разных направлений. На изучение всей этой системы ушло около двух часов. Мне нужен был билет до Чикаго, но с возможностью прервать путешествие на сутки в небольшом городе Альбион штата Мичиган, расположенном между тремя Великими озерами. В колледже Альбиона вечером в пятницу я должен был читать общеуниверситетскую лекцию на тему «Положение науки и ученых в СССР». Темы лекций заказывала приглашающая сторона, обычно кафедра, руководитель которой что-то знал о моих возможностях. Предложения о лекциях, связанных с какими-либо персонами, например с Сахаровым или Солженицыным, а также о политике правительства или о положении религии в СССР я отклонял. Решил я отложить на будущее и предложенные мне в Йельском и в Корнеллском университетах лекции о разных диссидентских течениях в Советском Союзе. После ряда судебных процессов в Москве (дело Якира и Красина) и высылки Солженицына ситуация постоянно менялась, и беспристрастный анализ диссидентства был невозможен. Многие известные на Западе диссиденты покидали СССР и переезжали в США, Израиль и другие страны. Но тема о политических преследованиях инакомыслящих достаточно полно освещалась в моей лекции о положении науки и ученых в Советском Союзе.
В Чикаго ежедневно отправлялись из Нью-Йорка несколько поездов. Наиболее удобным оказался вечерний, который доставлял меня к месту назначения часам к десяти утра. В ночных поездах были сидячие вагоны с креслами, как в салоне самолета, и вагоны с одноместными купе, по 22 купе на вагон. В каждом мини-купе была не только кровать, которую днем можно было сложить в кресло, но и умывальник и унитаз, которые выдвигались из стены и задвигались обратно. Во всех поездах работал вагон-ресторан. Купив нужный мне билет до Чикаго с возможностью задержаться в Альбионе, я до вечера бродил по окружающим улицам. Их геометрически правильные пересечения, продольные авеню и перпендикулярные улицы, все просто пронумерованные, были удобны для туриста. Первая авеню, на которой располагается знакомое всем здание ООН, была, так сказать, витриной процветающей Америки. Десятая авеню, которая шла параллельно реке Гудзон, была бедной и запущенной, со всеми атрибутами портовой улицы большого города, небезопасной для пешеходов.
На Пенсильванском вокзале платформы для посадки на поезд находятся под землей и пассажиры спускаются к ним на эскалаторах. Отъехав от вокзала, поезд километров двадцать или тридцать шел по тоннелю и лишь далеко за городом вышел на поверхность. Но к тому времени было уже темно, и я решил разложить кровать, а на пейзажи посмотреть утром. Альбион оказался небольшим университетским городком-кампусом, где даже не построили вокзала. Поезд делал остановку «по требованию», так как нередко там никто не выходил и не садился. Колледж, на самом деле небольшой частный университет, основанный около 150 лет назад, имел всего около 1500 студентов. Моя лекция была назначена на восемь вечера, и я, сейчас уже не помню, каким образом, нашел профессора биологии Рассела Алуто (Russell Aluto), который пригласил меня в Альбион. Он был очень удивлен, что я самостоятельно справился с таким путешествием. По кампусу были развешаны объявления о лекции, и сообщения о ней публиковались в местных газетах – городской и еженедельной университетской – с подробной биографией лектора. Это обеспечило неожиданно большую аудиторию, свыше девятисот человек. Лекционным залом служила местная церковь.
На следующий день утром я уезжал в Чикаго. Поезд в Альбионе останавливали с помощью плаката с просьбой об остановке. Мое второе выступление, 22 апреля, уже с докладом на научном семинаре, состоялось в знаменитой Аргоннской национальной лаборатории в сорока километрах от Чикаго. Эта лаборатория, фактически к тому времени большой научно-исследовательский институт, была с 1940 года частью Манхэттенского проекта по созданию атомной бомбы. Сюда Энрико Ферми (Enrico Fermi) перенес первый урановый реактор (Chicago Pile-1), собранный первоначально под трибунами стадиона в Чикаго, где его довели до критичности 2 декабря 1942 года. Дальнейшие экспериментальные работы велись на поляне большого леса, вдали от города, и это место окрестили Argonne – по названию окружающего леса. Именно в Аргонне в последующем начались и исследования по созданию реакторов для производства электроэнергии.
Однако мой приезд в Аргоннскую национальную лабораторию был связан не с атомной физикой, а с геронтологией. Биологический отдел лаборатории возглавлял известный геронтолог Джордж Сейчер (George A. Sacher), который уже много лет пытался разгадать причины и механизмы видовых различий максимальной продолжительности жизни. Я пытался решать эту же проблему как биохимик и генетик, но пока только теоретическим путем (см. главу 15 и главу 16). Сейчер, изучая как анатом и физиолог сравнительные анатомо-физиологические особенности короткоживущих и долгоживущих близкородственных видов млекопитающих, пытался определить, какие конкретно особенности их анатомии, физиологии и обмена веществ (метаболизма) коррелируют с увеличением продолжительности жизни (среди приматов – от 10 до 100 лет, среди мышей – от одного года у некоторых степных австралийских видов до 20 лет у лесных бразильских видов).
В Аргоннскую лабораторию я приехал на такси, других вариантов не было. Дж. Сейчер, с которым я раньше переписывался и обменивался оттисками, но лично не встречался, предложил мне остановиться в его доме. Это был большой двухэтажный дом, в подвальном этаже которого Сейчер держал собственный виварий с коллекцией мышей со всех континентов, около тридцати разных видов. Разгадки их разной скорости старения, от года до двадцати лет, все еще не было. В природных условиях продолжительность жизни определялась генетическим отбором на условия среды. Направление отбора выделяло признаки, которые обеспечивали сохранение всего вида, а не отдельных особей. Долгоживущие виды в тропических лесах жили в такой растительной гуще, где у них не было врагов-хищников, птиц или крупных млекопитающих и змей. Им также не угрожали зимние морозы и летние засухи. Для сохранения вида поэтому не требовалось больших и частых пометов. Короткая жизнь и быстрое размножение австралийских или североамериканских видов были результатом отбора и приспособлением к условиям среды. Мыши этих видов умирали не от старости. Они гибли молодыми от других причин – от хищников, недостатка пищи при засухе и от морозов. Но какие физиологические системы менялись в результате отбора, было пока неясно.
Из Аргоннской национальной лаборатории я поехал в Эванстон по приглашению моего друга, историка Дэвида Журавского, с которым несколько раз встречался в Москве. Он обеспечил перевод и издание в США книги Роя «К суду истории», я о нем уже писал в прежних главах. Дэвид был профессором кафедры истории Северо-Западного университета, кампус которого расположен в Эванстоне, небольшом городке на берегу озера Мичиган, примерно в двадцати километрах к северу от Чикаго. Сюда Дж. Сейчер довез меня на своей машине за тридцать или сорок минут. Я мог провести в Эванстоне лишь один день, и Дэвид предложил мне комнату в своем доме. На четверг 25 апреля была назначена моя лекция-семинар в Гарвардском университете. Поэтому мне нужно было к вечеру 24 апреля прибыть поездом из Чикаго в Бостон. Американцы, как я понял уже в США, такие переезды совершали обычно самолетами. Однако поезда казались мне тогда более надежным средством передвижения.