Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 84)

Получив статус резидента, я и члены моей семьи приобретали и право на постоянного врача общей практики в ближайшей к нашему дому поликлинике. В Англии система государственного медицинского обслуживания несколько иная, чем в СССР. В московских и обнинских поликлиниках были врачи всех специальностей и пациент сам решал, к какому специалисту ему записаться. В Англии все идут сначала к своему общему практику (GP), и он, расспросив о жалобах и проведя осмотр пациента, дает направление к более узким специалистам, которые работают обычно не в поликлиниках, а в хорошо оборудованных отделениях больниц. Но рецепты все равно выписывает общий практик, к которому поступают отчеты и рекомендации специалистов. Лекарства по рецептам отпускаются в аптеках бесплатно, но за сам рецепт аптеки взимают сбор. В 1973-м он был небольшим – кажется, 20 или 30 пенсов. Аптеки не входят в систему государственной службы здравоохранения (NHS) и за проданные лекарства предъявляют счет NHS. При такой системе дорогие лекарства не включаются в списки NHS и тот же GP выписывает на них особые частные рецепты. За лекарства по частным рецептам нужно было платить полную стоимость, нередко высокую. Жалоб на здоровье у нас пока не было, но прикрепление к GP было необходимо, так как его имя, а также название поликлиники требовалось сообщать дантисту и окулисту – лечение зубов и подбор и продажа очков были в Англии отдельными услугами, обычно платными и не входившими в общую службу государственного здравоохранения. Моей первой медицинской проблемой стал заказ новых очков. Оказалось, что мои зрачки имели разный фокус, я об этом раньше не знал. С новыми очками стало легче читать. Заказ новых очков, главным образом их удобной и легкой оправы, стоил недешево, но жалеть о таких расходах не приходилось.

Второй задачей стало ежедневное получение газеты. Мы, естественно, выбрали The Times. Подписка на газеты производилась не на почте, а в ближайшем особом, «угловом» магазине на перекрестке, где продавались газеты, журналы и множество бытовых мелочей. Выбрав газету, надо было оплатить подписку на неделю или месяц и стоимость доставки. Газеты развозили подписчикам очень рано, часто к семи утра. Почтовых ящиков на дверях не было, только специальная почтовая щель, прикрываемая накладной заслонкой. В эту широкую щель проходили и толстые английские газеты, иногда по 40–50 страниц каждая, половину которых занимали реклама и объявления. Большинство жителей не пользовались услугами платной доставки, а покупали газеты в киосках возле станций метро или остановок автобусов по дороге на работу. У нас, живших рядом с институтом, такой возможности не было.

Телефон в доме уже был переписан на мое имя, но с условием, что он не будет входить в телефонные справочники Лондона и сообщаться по запросам в справочное бюро. Мой телефонный номер и домашний адрес знали лишь друзья, сотрудники и некоторые из корреспондентов. Телефонное обслуживание в Лондоне было прекрасным, но, естественно, платным, даже в пределах города.

С сентября мне уже полагался грант, то есть ежемесячные переводы, за вычетом подоходного налога (около 25 %), в банк. Мы с Ритой открыли для этого специальный совместный счет в ближайшем отделении National Westminster Bank, каждый из нас мог теперь пользоваться чековой книжкой самостоятельно. На этот счет поступали и мои гонорары. Ранее открытый счет в другом банке в центре Лондона я использовал теперь только для Роя по его доверенности.

Получив грант, я стал приходить в институт каждый день и заканчивал работу, как и все, в 18.00. Общий стиль научной работы в Англии, по моей оценке, был неторопливым. В дополнение к перерыву на ланч всем сотрудникам предоставлялось еще два перерыва по пятнадцать минут на чай или кофе через два часа после начала рабочего дня и за два часа до его окончания. Этот режим распространялся на всех рабочих и служащих. Право на чайные перерывы британские трудящиеся завоевали еще в 1840 году.

С грантом я имел возможность пригласить лаборанта. Вакансия на временную работу лаборанта-биохимика была объявлена в разделе «Вакансии» еженедельного научно-популярного журнала New Scientist. За неделю поступило около сорока заявлений. Институтский отдел кадров отобрал трех перспективных кандидатов для собеседования с руководителем. Я остановил свой выбор на молодом человеке, недавно окончившем Кембриджский университет. Но он, к сожалению, оказался британцем и членом какого-то профсоюза. Взяв его на работу (с испытательным сроком всего лишь два месяца), уже нельзя было уволить его без пособия. На временную должность он поэтому не подходил. Увольнять без права на пособие можно было только иностранцев. Поэтому лаборантом у меня оказалась австралийская девушка Лиля, недавно закончившая биологическое отделение университета в Мельбурне и искавшая работу в Лондоне.

Большой радостью для меня стало неожиданное приглашение на торжественный обед Королевского общества по случаю приезда в Англию Петра Леонидовича Капицы с женой Анной Алексеевной. Это был их первый визит в Великобританию за сорок лет. В конце 1973 года отмечался пятидесятилетний юбилей с начала работы Капицы в лаборатории Резерфорда и сорокалетний юбилей создания Эрнстом Резерфордом в Кембридже специальной лаборатории для него. По этому случаю устраивался семинар, на который пригласили нескольких других учеников Резерфорда, почти все они были знаменитостями, некоторые лауреатами Нобелевской премии. (Сам П. Л. Капица удостоился Нобелевской премии лишь в 1978 году за открытие сверхтекучести жидкого гелия, сделанное им в 1937 году уже в Москве.)

На этот раз отказать знаменитому ученому, которому недавно исполнилось 79 лет, власти не решились. Кембриджская лаборатория Капицы продолжала работать, но уже без него. В Кембридже у семьи Петра Леонидовича с 1934 года оставался в собственности довольно большой дом. Теперь он хотел подарить этот дом Академии наук СССР.

Юбилейные обеды Королевского общества проходили в самом элитном клубе «The Athenaeum» недалеко от Трафальгарской площади. Его членами становились после отставки и все бывшие премьер-министры Королевства. По какому-то старинному правилу члены Королевского общества не могли приходить на обед с женами. Но для жены Капицы сделали исключение. Ее вводил на мужскую половину клуба президент Королевского общества Алан Ходкин (Alan Lloyd Hodgkin). В конце обеда всем его участникам по устоявшейся традиции раздавали сигары и табакерки с нюхательным табаком.

Оформить дарение своего дома в Кембридже АН СССР Капица в течение своей очень короткой поездки не смог. По принятому бог знает когда закону жилые дома в Кембридже могли принадлежать лишь работникам университета. Академия наук СССР не имела здесь прав на недвижимую собственность. Именно этот закон сохранил Кембридж как старинный город-университет, тогда как в Оксфорде знаменитому университету принадлежит лишь часть города. Спор о судьбе дома Капицы продолжался еще очень долго и решался адвокатами. Просто продать его было нелегко, требовался капитальный ремонт. За сорок лет накопились большие долги по ежегодным местным налогам на недвижимость. Но в гараже при доме стоял личный «Роллс-Ройс» Капицы 1929 года. Петр Леонидович научился водить машину еще в 1927-м. Ценность этого хорошо сохранившегося автомобиля, ставшего коллекционным, за сорок лет возросла во много раз. Чем закончилось дело с продажей, я узнал только в 1978 году, приехав по издательским делам в «Cambridge University Press». Дом к тому времени был уже отремонтирован и превращен в общежитие для аспирантов из СССР и стран СЭВ. Капитальный ремонт и перестройка осуществлялись, оказывается, на средства от аукционной продажи автомобиля. Петр Леонидович приезжал в Англию после того юбилейного года несколько раз.

Поправка Джексона

Проблемы, связанные с поправкой Джексона к заключенному в 1972–1973 годах комплексу соглашений между США и СССР, в который входил не только новый договор о торговле, обеспечивающий СССР режим наибольшего благоприятствования, но и общее соглашение о разрядке, предусматривающее взаимное сокращение количества ядерных боеголовок и межконтинентальных ракет, взорвались в международной прессе сотнями статей и комментариев именно в середине сентября, в связи с «Посланием Сахарова» к американскому конгрессу, переданным Андреем Дмитриевичем западным журналистам. Сахаров рекомендовал конгрессу одобрить поправку Джексона как средство давления на руководство СССР и для обеспечения прав советских граждан на эмиграцию. «Поправка не может быть угрозой советско-американским отношениям, – писал Сахаров, – …она не ставит под угрозу международную разрядку… Ее условия минимальны и неунизительны». Эти утверждения противоречили всей логике возникшей ситуации. Сам Сахаров в своих «Воспоминаниях» предпочитает не говорить о причинах и обстоятельствах, побудивших его на этот шаг:

«В сентябре или в конце августа (не помню точной даты) я написал письмо Конгрессу США в поддержку поправки Джексона… Письмо о поправке Джексона было одним из самых известных и наиболее действенных моих выступлений. Не случайно Киссинджер в своей книге “Четыре года в Белом доме” упоминает мое имя только в связи с этим письмом – по тону довольно неодобрительно, он, видимо, считает, что поправка Джексона повредила разрядке; на самом деле она сделала основы разрядки более здоровыми, хотя и в недостаточной степени!» (Париж, 1990. С. 542–543).